Почему клещи прочно удерживаются в коже своих жертв


Почему клещи прочно удерживаются в коже своих жертв

Почему клещи прочно удерживаются в коже своих жертв

Почему клещи прочно удерживаются в коже своих жертв





От Гомера до наших дней

Название главы, должны признаться, неоригинальное. По отношению к клещам его первым употребил Харри Хугстрааль (Harry Hoogstraal), считающийся одним из крупнейших в мире знатоков этой группы паразитов: такой подзаголовок он дал своей многотомной библиографии клещей и переносимых ими инфекций. Мы полагаем, автор хотел этим не только обратить наше внимание на то обстоятельство, что о клещах первым в литературе упомянул Гомер, но и образно подчеркнуть неохватную широту специальной литературы по данной проблеме. И он прав. В 1970 г. вышел первый том его труда, затем следующие шесть, и задумано еще не меньше трех томов. Если в среднем каждый том содержит примерно 5000 записей о результатах опубликованных работ, то в итоге получается такое обширное собрание, имеющее буквально гомеровский размах, что невольно возникает вопрос: действительно ли необходимы были все эти невообразимые старания многих поколений исследователей? Действительно ли клещи имеют такое существенное значение в жизни человека? Мы постараемся в этом разделе подвести читателя к тому, чтобы он сам дал на эти вопросы положительный ответ.
Итак, что касается упоминания о клещах в литературе, пальма первенства принадлежит Гомеру. Оно относится к периоду около 800 г. до н. э., однако есть и еще более древнее свидетельство, что человек обращал на клещей внимание, находил их на себе и на животных, с которыми вступал в контакт, и был знаком с их морфологией. Мы имеем в виду изображение на стене древнеегипетской гробницы, на котором можно различить клещей, впившихся в ухо гиены.
Гробница именитого египтянина Антефа, «великого герольда» периода XVIII династии (1500 до н.э.), была изучена археологами еще в 1932 г. Тогда же были воспроизведены немногие из сохранившихся фрагментов настенной живописи (этот фивский памятник очень сильно поврежден). Среди них был и фрагмент изображения головы животного, по-видимому гиены. Этот зоологический мотив остался без внимания и без комментария даже и после второго воспроизведения его в печати (1958). Только спустя несколько лет на него обратил внимание ведущий английский специалист по клещам Дон Р. Артур (Don R. Arthur), да и то после того, как ему была послана фотография с просьбой высказать свое мнение о трех овальных, раздутых «выростах» на внутренней стороне края ушной раковины гиены. Свое заключение Артур без колебаний опубликовал в журнале "Nature", в котором печатаются сообщения о важных открытиях в области естественных наук. По мнению Артура, речь идет, несомненно, о самом древнем изображении клеща, о первом документе (хотя и не письменном), которому три с половиной тысячи лет! К такому однозначному выводу он пришел, оценив форму упомянутых «выростов» (а она соответствует форме насосавшихся крови самок клеща), их размеры относительно ушной раковины и места их присоса: все это совпадает с тем, что мы находим у некоторых видов ныне живущих клещей.
Внимание клещам уделял и Аристотель, разумеется с точки зрения своих взглядов на биологию. В сочинении «История животных» он указывает, что «клещи зарождаются из ползучего пырея». Для клещей, встречающихся на собаках, Аристотель применяет особое название Cynorhaestes. Но уже около 200 г. до н. э. Катон вполне резонно заметил, что, если надлежащим образом удалять клещей с пасущихся животных, «не будет на них ран и болячек, руно будет густым и в лучшем состоянии, и клещи не будут беспокоить». Колумелла около 60 г. до н. э. дает такой совет владельцам стад: при продаже и покупке скота имеет смысл «провести рукой под брюхом животного... чтобы можно было удалить клещей, обычно нападающих на коров». Этот римский писатель и агроном рекомендует применять для борьбы с клещами деготь: «Клещи, смазанные этим средством, самопроизвольно отпадают с животных, и не требуется отрывать их из боязни, как бы они не причинили нарывов».
В противоположность этим практическим и разумно обоснованным замечаниям о клещах, почерпнутым явно из пастушеской практики, Плиний Старший (77 г. н. э.) включил в свою «Естественную историю» смесь фактов и выдумок о повадках клещей. «Это животное появляется всегда в одно время, питается кровью, и его голова сильно надувается. У этого животного отсутствует отверстие для удаления из тела остатков пищи, так что оно лопается от переполнения и погибает от последствий принятия пищи. Это животное
никогда не встречается на лошаках, но обычно водится на домашней скотине и иной появляется на собаках, на которых одновременно можно найти и все виды вшей; на овцах и козах, наоборот, находят только его одного». Плиний также указывает, что «кровь клеща залечивает рожистое воспаление лица» и что «кровь из неповрежденного снятого клеща выводит якобы волоски с кожи». (Все цитаты из античных авторов приводим по английскому переводу Д. Р. Артура.)
В средневековье у людей были иные заботы, а потому по принципу «своя рубашка ближе к телу» если паразитам вообще уделялось внимание, то дело не шло дальше вшей и блох, как это видно из предыдущих разделов книги. Наверняка простые крестьяне, добывавшие средства к жизни тем, что держали небольшие стада овец или крупного скота, прекрасно знали о существовании клещей и передавали из уст в уста опыт и самые разные способы удаления их. Тесный контакт простого люда с природой, естественно, приводил к тому, что клещи нападали на человека, но подобные прямые наблюдения оказались вне поля зрения тех, кто были авторами скудной специальной литературы того времени.
Такое положение сохранялось вплоть до нового времени. И поэтому, когда в начале XVIII в. (1730) швейцарский естествоиспытатель Альбрехт Галлер говорит о клещах, он ссылается на античную литературу и цитирует Варрона, рекомендовавшего ухаживать за ушами и лапами собак и смазывать их, так как «мухи, клещи (он называет их ricini) и блохи вызывают в этих местах болячки».
Карл Линней в «Системе природы» (1758) среди прочих вредных членистоногих описал также три вида клещей и отнес их к роду Acarus, объединявшему всех известных клещей. Позже указанные Линнеем клещи были включены, во-первых, в род Ixodes (Ixodes ricinus и Ixodes reduvius) и, во-вторых, в род Rhipicephalus (Phipicephalus sanguineus).
Это был настолько малый камешек, что его и нельзя назвать краеугольным. Подлинные основы иксодологии (т. е. науки об иксодовых клещах) были заложены лишь в середине XIX в., а в конце его исследования этих клещей получили значительное развитие, особенно после того, как в 1893 г. Смит и Килборн (Smith, Kilborn) обнаружили возбудителя техасской лихорадки скота и установили, что переносчиком инфекции служит клещ.

Восьминогие сородичи

В отличие от паразитических членистоногих, о которых рассказывается в других разделах книги, клещи относятся к классу паукообразных (Arachnoidea) подтипа хелицеровых (Chelicerata). Свое наименование этот подтип членистоногих получил от слова «хелицеры» (от греч. chele — клешня, коготь и keras — рог): так называется первая пара головных конечностей, служащих для захвата и размельчения пищи. Хелицеры снабжены клешней и расположены впереди рта; у паразитических клещей они часто превращены в колющие стилеты или несут режущие лопасти и клочья, которыми паразит прокалывает кожу животного-хозяина и удерживается на нем. За хелицерами у рта находится вторая пара передних конечностей, так называемые ногощупальца, или педипальпы (от лат. pes — нога и palpus — щупальце); их основные членики формируют предротовую полость, остальные образуют щупальце. Хелицеры и педипальпы — первый, очень важный признак, отличающий животных этого подтипа от остальных членистоногих. Гомологами этих органов у насекомых являются соответственно верхние и нижние челюсти.
Паука (по-гречески его называют arachne), конечно, все знают, и, стоит только представить себе его, вспоминаются четыре пары паучьих ног. Такое число ходильных ног характерно для всех хелицеровых — этим они отличаются от шестиногих насекомых.
Принципиальные различия есть и во внешнем строении. Если тело насекомых явственно подразделено на три отдела — голову, грудь и брюшко,— то хелицеровым свойственно деление на два отдела — головогрудь, образующуюся в результате слияния головных и грудных сегментов, и брюшко. С головогрудью брюшко соединяется либо широкой, либо суженной передней частью. У пауков и клещей брюшные кольца сливаются.
Хелицеровые — очень древняя группа животных, ведущая свое происхождение, очевидно, прямо от вымерших трилобитов. От древнейших ныне живущих наземных форм, не изменившихся по прошествии сотен миллионов лет, таких, как скорпионы, можно проследить эволюционную тенденцию, ведущую к уменьшению размеров тела и к упрощению его сегментации. В конце этого эволюционного ряда стоят клещи, имеющие преимущественно крохотные размеры, причем у высших представителей отделы тела обычно сливаются.
Изучение клещей (акарология) переживает свой золотой век лишь в последние десятилетия, в период после второй мировой войны. Ежегодно описывают большое число новых видов, и это дает основание предположить, что, по весьма трезвым оценкам, общее количество видов клещей на земном шаре достигает, вероятно, нескольких сот тысяч. Один из основоположников современной акарологии американский ученый Г. В. Вартон (G. W. Wharton) считает, что во всех частях света может существовать 0,5 — 1 млн. видов клещей. Распространены клещи повсеместно. Обитают они везде, где только может существовать жизнь: от полярных областей до тропиков, от морских глубин до высокогорных вершин, в том числе в пещерах и подземных источниках. Они живут и во всех постройках, созданных рукой человека: в хозяйственных объектах и жилищах людей, в деревнях и современных крупных городах. Такой процесс приспособления животных к условиям, созданным или видоизмененным хозяйственной деятельностью человека (его называют синантропизацией), идет и сейчас, и мы можем постоянно наблюдать его на множестве примеров вокруг нас.
К счастью, лишь часть из этого несметного количества видов клещей опасна для здоровья человека или хозяйственных животных. Большую группу таких клещей, важных в медицинском и ветеринарном отношениях, составляют паразитиформные клещи (подотряд Ixodides); эта морфологически относительно однородная группа включает свыше 800 видов и превосходит остальные группы не только по размерам (длина тела некоторых насосавшихся крови клещей достигает 30 мм), но, и это главное, по значению в передаче возбудителей различных болезней.
Паразитиформные клещи в зоологической системе делятся на три семейства. Самое обширное из них — семейство иксодовых клещей (Ixodidae), включающее около 700 видов. Семейство аргасовых клещей (Argasidae) объединяет всего около 100 видов, но и оно играет существенную роль в эпидемиологии и эпизоологии. Третье семейство (Nuttalliellidae) — это своего рода зоологический раритет. Оно содержит только один вид (Nuttalliella namaqua), обнаруженный 50 лет назад в Африке: клещ жил свободно под камнем, так что неизвестен даже его хозяин. На основании сравнительного морфологического изучения о нем можно сказать только то, что он представляет собой некий переход к остальным группам клещей.

Иксодовые и аргасовые клещи

Если о сходстве всех представителей семейства иксодовых можно без преувеличения сказать словами поговорки «похожи как две капли воды», то это справедливо и для аргасовых клещей. А вот между собой эти семейства различаются настолько разительно, что неспециалист не стал бы даже искать у них родственных связей. Общее у них — кровожадность, разнятся же они во многом: не только по внешнему виду, но также по циклу индивидуального развития, требованиям к внешней среде и жизненным привычкам. В английском языке для обозначения обоих семейств есть очень меткое название, и его перевод поможет и нам лучше запомнить разницу между ними, которая так и бросается в глаза. Представителей семейства иксодовых англичане именуют «твёрдыми клещами», а семейства аргасовых — «мягкими клещами». Повод назвать иксодовых клещей «твердыми» дал прежде всего сильно склеротизированный, плотный щит, очень ярко выделяющийся — особенно у голодного клеща — на спинной стороне тела. Тело — яйцевидное, несегментированное, у голодных особей сплюснуто сверху и тем самым приспособлено к продвижению среди шерсти (или перьев) хозяина. Щит помогает простым глазом отличить самца от самки: у самца он закрывает практически всю спинку, а у самки — лишь переднюю часть, примерно одну треть. Остальная часть тела самки покрыта мягкой складчатой кожей, позволяющей телу при кровососании сильно — у некоторых видов в 300 раз — увеличиваться в объеме. Поэтому, например, самка нашего обыкновенного клеща, размеры тела которой в голодном состоянии примерно 4x3 мм, при сосании крови раздувается до размера 11x7 мм, и ее форму точнее всего можно сравнить с лесным орехом. У других видов, особенно у паразитирующих на крупных млекопитающих, эта способность самок еще более поразительна: некоторые из них, напившись крови, могут достигать в длину 30 мм (это размер голубиного яйца). Размеры щита при кровососании не меняются, так что у напившихся крови самок они ничтожно малы по отношению к остальному телу. Самец же никогда не может разбухнуть до такого непомерного объема — щит просто не позволит ему сделать это.
По некоторым отличительным признакам спинного щита можно распознавать отдельные виды. Уже сама форма и размеры щита служат важным критерием, а к нему еще прибавляются разные бороздки и другие микроскопические структуры на поверхности щита. Иногда решающее значение имеет окраска. Так, у самцов и самок клещей из рода Dermacentor (они живут и в ЧССР, и по-чешски их называют pijaci, т. е. пьяницы) на щитке имеются неправильные пятна тускло-белой эмали. У некоторых тропических родов пятна эти настолько правильные и выразительные, что можно говорить об орнаментации. Иногда по бокам щита расположены глаза (например, у клещей из упомянутого рода дермацентор), которые бывают либо плоские, либо сферические. Особенно выразительно развиты глаза у пустынных видов. В передней кромке щита имеется небольшой вырез в том месте, где с телом клеща довольно подвижно сочленена головка, вытянутая вперед в мощный долотообразный ротовой орган, называемый хоботком; он вооружен несколькими поперечными рядами мелких, направленных назад зубков. По бокам хоботка в трубчатые основания уложены парные хелицеры, так что их у свободно передвигающегося клеща не видно. В состоянии покоя описанный ротовой аппарат закрывают сильные педипальпы; на головке клеща они хорошо различимы с первого взгляда.
Перед присосом клеща педипальпы щупальцем отыскивают наиболее подходящее место для укола. Потом широко раскрываются и с помощью особых мышц из трубчатых оснований хоботка выдвигаются хелицеры. Последние снабжены на конце двумя зубами, клещ прокалывает ими кожу хозяина. В образовавшуюся ранку проникает хоботок, причем его система обращенных назад крючков обеспечивает прочное укрепление клеща при сосании. Некоторые виды клещей с помощью одного из компонентов слюны, выпускаемой в ранку, способны в ней буквально зацементироваться.
«Впился как клещ», — гласит народная мудрость. Вот уж что правда, то правда. Клещ пьет кровь долго — несколько дней. Продолжительность кровососания зависит от многих факторов (таких, как вид клеща, вид хозяина, время года, температура и др.); удалить же присосавшегося клеща без особых трудностей можно лишь в первые часы, а затем уже только перед тем, как он сам собой отцепится, насытившись до отказа. А в остальное время сделать это очень трудно, и успех не гарантирован.
Каждый год, когда начинается сезон клещей, в газетах появляются заметки с советами, как удалить впившегося в кожу клеща. И самое интересное, что при этом из года в год повторяется необоснованное утверждение, будто бы ряды зубков-крючков на хоботке образуют какую-то резьбу и потому клеща надо вывинчивать, вращая против часовой стрелки! Это полное заблуждение: как клеща ни крути, как ни верти, все кончается тем, что отрывается головка. Она остается в ранке, та воспаляется, и на ее месте образуется отверделость, сохраняющаяся надолго. Другие рекомендуют предварительно побрызгать на клеща керосином, но и это не поможет. Как же быть? Лучше всего вовремя снять прицепившихся клещей. Для этого надо тщательно осмотреть тело и одежду после пребывания в местах, где, по предположению, водятся клещи. И сделать это в тот же день, самое позднее — вечером, например перед купанием. В таком случае обнаруженных клещей, даже если они уже успели присосаться, можно еще без труда удалить. Если же эта возможность упущена, то не остается ничего другого, как очень осторожно, терпеливо и слегка двигать клещом из стороны в сторону, проверяя время от времени, не отцепился ли он. А потом ранку смазать йодом для дезинфекции.
Хоботок клещей выполняет и еще одну функцию. Самки оплодотворяются сперматофорами, т. е. капсулами, наполненными мужскими половыми клетками — сперматозоидами. Именно хоботком самец помогает переносить сперматофоры в половую систему самки. Поскольку половое отверстие у обеих особей расположено в передней трети тела, копулирующая пара производит такое впечатление, что самец прижат к брюшной стороне самки.
Остается еще упомянуть о двух типах органов чувств. Прежде всего это овальные чувственные площадки на спинной стороне основания головки. Значительно незаметнее орган Галлера — углубления с сенсорными хеморецепторными клетками, расположенные на нижней части первой пары ног; но это очень важный орган обоняния, служащий для поиска хозяина.
Многие детали поверхностных структур клещей удалось изучить и объяснить с помощью растрового электронного микроскопа, позволяющего наблюдать поверхностные структуры препаратов даже при самых больших увеличениях. Стоит, наверно, упомянуть о том, что еще за много лет до того, как растровый электронный микроскоп проник в лаборатории и на какое-то время вызвал волну увлечения рассматриванием в микроскоп чего попало, как в пору Левенгука, в нашей стране было осуществлено исследование клещевых микроструктур косвенным путем. С поверхности клещей снимали коллодийные отливки, контрастность изучаемых структур усиливали напылением частиц золота в вакууме (этот метод применяется в электронной микроскопии) и наблюдали при самых больших увеличениях, какие способен дать оптический микроскоп. Среди простых волосков появились разные шипы и щетинки, позволившие предположить, что это органы чувств, информирующие клеща об условиях внешней среды и помогающие ему гибко реагировать на все изменения.
Если об иксодовых клещах можно сказать, что по своим внешним формам они интересны, а тропические виды, возможно, и красивы, то внешний вид аргасовых клещей вряд ли покажется кому-нибудь привлекательным. Это идеальные вместилища крови, кожистые мешочки, сплюснутые у голодных клещей и разбухшие до невообразимо большого размера — у насытившихся. Спинной щит у них не развит, ротовой аппарат смещен на брюшную сторону, и потому, если смотреть сверху на голодного аргазида, из-под морщинистого и бородавчатого тела выступают только ноги. Насосавшийся крови клещ напоминает больше всего кофейное зерно или косточку черешни. У видов, обитающих в Центральной Европе (род аргас), по крайней мере резко обозначен переход спинной стороны в брюшную, причем эта особенность сохраняется даже при полном насыщении, так что тело окаймлено неким килем. Виды, распространенные в субтропиках и тропиках (род орнитодорус), не имеют и такого киля.
Мы научились легко распознавать пол у иксодовых клещей, а вот у аргазидов для этого нужен микроскоп и определенный навык, так как у них признаки пола глубоко скрыты. И если сказать, что половое отверстие, расположенное на уровне второй пары ног, у самца округлое, а у самки — щелевидное, то это ясно только на страницах учебников, но часто не столь однозначно в натуре. У аргасовых клещей, как и у иксодовых, есть орган Галлера. Но их специфической особенностью являются так называемые коксальные железы; их выводные протоки открываются у основания первого членика конечности. Эти железы выделяют при кровососании и после него бесцветную жидкость, играющую важную роль в переносе некоторых инфекций.

Развитие иксодовых клещей
определяется гармонией многих факторов

Индивидуальное развитие иксодовых клещей проходит по простой схеме: из яичек выходят личинки, в принципе похожие на своих родителей, но только очень маленькие, даже микроскопические, и у них всего три пары ног. Для того чтобы перейти в следующую стадию развития, личинка должна напиться крови. Проходит еще некоторое время, и она сбрасывает с себя оболочку личинки и превращается в нимфу. У нее уже четыре пары ног, и от взрослого клеща она отличается малыми размерами и тем, что еще не развито половое отверстие. Нимфа также кровосос, и при переходе в окончательную стадию развития клеща — в половозрелую особь — она должна насосаться крови.
В рамках этой схемы возможны три разных варианта: они характерны для отдельных видов и родов клещей и одновременно обусловливают значение их в переносе возбудителей болезней; они же определяют и способы борьбы с клещами.
Общее у всех трех вариантов то, что самка, насосавшись крови, начинает яйцекладку в каком-либо укрытии — в поверхностных слоях почвы, в лесной подстилке или в нижних частях растений. Сколько яичек она откладывает? У отдельных видов — от 600 до 20 000. Может показаться, что клещи фантастически плодовиты. Нет, такое относительно большое количество яичек необходимо для того, чтобы — при сложности развития — обеспечивалось хотя бы простое воспроизводство поколения родителей. Несколько дней самка сносит шаровидные яички и постепенно склеивает их в сгусток неправильной формы — это предохраняет яички от высыхания. Спустя короткое время (оно зависит от вида клеща и условий внешней среды) выводятся личинки. Первая и единственная забота их — найти подходящего хозяина и напиться его крови.
Дальнейшая судьба напившихся крови личинок различна у отдельных групп видов, и мы сначала проследим простейший путь. Личинка клеща не покидает хозяина и прямо на нем развивается во взрослую особь. И только оплодотворенная самка, которая на прощание еще напьется досыта крови хозяина, расстается с ним, чтобы где-то в укромном месте снова отложить яички.
Это простой и быстрый путь. Влияние внешней среды в значительной мере ослаблено, а источник пищи всегда рядом. Для прохождения жизненного цикла таким клещам требуется один хозяин. В ЧССР они не водятся. Встречаются в тропических и субтропических широтах, причем среди этих клещей много опасных вредителей хозяйственных животных, например клещи из рода Boophilus; от стадии личинки до взрослой формы они паразитируют на одном и том же животном.
У других клещей цикл развития проходит на двух хозяевах. Личинка после питания не покидает хозяина, превращается на нем в нимфу, а та, в свою очередь насытившись его кровью, оставляет его в покое. Забирается в укрытие, как это делает самка при откладке яичек, и там развивается во взрослого клеща. Выбравшись из укрытия, клещ прицепляется к шерсти другого животного. За примером нам придется вновь обратиться в теплые страны: на пастбищах Южной Европы большой вред причиняют животным клещи видов Rhipicephalus bursa, Hyalomma marginatum и др. Личинки и нимфы паразитируют на пасущемся крупном рогатом скоте, овцах и лошадях, а взрослые клещи — на этих же видах хозяев, но непременно переходят на другое животное.
Самый сложный цикл развития — со сменой трех хозяев — характерен для среднеевропейских клещей. Каждая стадия развития (личинка, нимфа, половозрелый клещ), напившись крови, покидает хозяина и до следующего питания находится в каком-нибудь укрытии. Этот путь чреват серьезными осложнениями, так как клещи долгое время и многократно подвергаются не только воздействию внешних факторов, но и риску, что вовремя не найдут новый подходящий источит к пищи.
В этой группе клещей можно выделить три разновидности. Примером первой могут служить клещи рода Amblyomma, обитающие в тропиках и субтропиках. Личинка, нимфа и взрослая форма питаются только на крупном рогатом скоте, хотя каждая стадия и сменяет хозяина. Для клещей это значит полностью приспособиться к экологии пасущегося скота. Весь цикл развития проходит на пастбищах, источник крови вполне достаточный и более или менее регулярно достижимый. С точки зрения человека данный тип развития также очень важен. Дело в том, что если клещ переносит инфекцию, то только среди пасущихся вместе животных. Поэтому и меры борьбы с этими клещами имеют свои особенности. Скот в зараженных областях можно купать в специально оборудованных в земле бассейнах, куда заливают эффективные препараты (в тропических странах это повседневная практика). Таким путем удается снижать постепенно плотность популяции клещей на пастбищах до минимума, не применяя химических препаратов свободно на земельных угодьях.
Представителями второй разновидности служат, в частности, обитающие в ЧССР клещи из рода дермацентор. Личинки и нимфы лугового клеща (Dermacentor reticulatus) паразитируют прежде всего на мелких диких грызунах и насекомоядных животных, а взрослые клещи — в основном на свободно живущих и домашних крупных млекопитающих (копытные животные, крупный рогатый скот, овцы и козы). Круг хозяев расширился — со всеми вытекающими отсюда последствиями для эпидемиологического и эпизоотологического значения этих клещей и трудностями борьбы с ними.
К третьей, самой сложной разновидности относится клещ обыкновенный (Ixodes ricinus), широко распространенный не только в ЧССР, но и во всей Центральной Европе. Его личинки пьют кровь мелких зверьков (мыши из рода аподемус, полевки, землеройки, кроты и сони), птиц, ищущих себе пищу в лесах на земле или в кустах (черные дрозды и другие виды дроздов), а также и пресмыкающихся (ящерицы). Нимфы ищут более крупных млекопитающих, таких, как зайцы, кролики и белки, и птиц, например фазанов. Взрослые клещи питаются на крупных млекопитающих, особенно на промысловых зверях (косули, олени) и на домашних животных (крупный рогатый скот, овцы, козы, лошади, собаки). Последовательность сменяемых хозяев может несколько меняться в зависимости от местных условий, и потому находят нимфы и даже личинки клеща, например, на косулях или крупном рогатом скоте. Кровью человека питаются личинки, нимфы и половозрелые самки, а изредка на людей нападают и самцы клеща.
Отсюда явствует, что клещ обыкновенный заселяет буквально всю местность, пронизывая на разных уровнях компоненты ее сообщества живых организмов (биоценоза), с которыми он жизненно связан. Такое большое разнообразие путей индивидуального развития обеспечивает этому виду возможность процветать в биологическом отношении, а в худшем случае — не исчезнуть даже в таких ситуациях, когда более специализированный и более трудно приспосабливающийся вид неизбежно сошел бы со сцены. Оно вносит в экологию этого вида столько различных факторов и элементов, что немыслимо установить для данной местности общую, единую модель. Попытка определить ее пока что была бы равносильна попытке решить уравнение, число неизвестных в котором нам еще не совсем ясно.
Для переноса возбудителей болезней такая сложная, запутанная картина развития клеща обыкновенного чрезвычайно важна. Возбудитель через клеща может — и далее мы увидим, что это не только теоретическая возможность, а общее правило — сменить несколько организмов (хозяев), которые экологически весьма далеки друг от друга и иначе никогда бы не вступили в контакт между собой. Забежим вперед и сразу скажем, что у ряда инфекций, распространяемых клещами, заразное начало передается от одной стадии развития к другой, а в определенной степени — и от инфицированной самки к потомкам из поколения в поколение. Таким образом, этот клещ — почти идеальное связующее звено между очень далекими группами животных. Можно сравнить его с лифтом, действующим в природе не только в пределах от подземных нор мелких зверьков до крон деревьев, но прежде всего соединяющим совершенно далекие друг от друга животные формы с самой высокой ступенью — человеком.
Нравится это кому-то или нет, но приходится признать, что клещ, прицепившийся к человеку, побывавшему в выходной на природе,— это, образно говоря, эстафетная палочка, переданная ему от полевки или мыши, при виде которых человека, возможно, передернуло бы от отвращения. А может быть, это привет от крупной дичи, увидеть которую во время загородной прогулки, например под Прагой, как правило, не представляется случая.

Где живут иксодовые клещи?

Клещи распространены на всех континентах и во всех климатических зонах. Наиболее разнообразны и многочисленны они в тропиках и субтропиках, но обитают и в высоких географических широтах; и хотя по мере приближения к ним видовое разнообразие резко идет на убыль, видам, приспособленным к холодному климату, живется там неплохо. Например, на арктических островках и скалах, круто обрывающихся к ледяному морю, живут миллионы морских птиц. В их колониях, называемых птичьими базарами, есть и еще более многочисленное полчище обитателей — клещи вида Ixodes uriae. За короткое арктическое лето птицы гнездуются и выводят птенцов, а потом их обителью становятся открытое море и бесконечные просторы над ним. Клещи же остаются. В оцепенелом состоянии коротают суровую арктическую зиму где-нибудь в трещинах скал и под камнями вблизи от опустевших гнезд, а с наступлением нового сезона гнездования птиц стремительно оживают. Клещи водятся во всех высотных поясах — от уровня моря до высокогорий, некоторые виды (например, Ixodes acutitarsus) попадаются даже среди ледников Гималаев и других гор Высокой Азии.
Таким образом, на вопрос, где живут иксодовые клещи, можно ответить так: повсюду, где еще обитают подходящие для них хозяева и где имеются благоприятные условия для успешного завершения цикла индивидуального развития клеща. Это очень существенное добавление, если учесть, что определенную часть своего развития каждый клещ проделывает не на теле хозяина, а в этот период клещ должен сам регулировать свои отношения с внешней средой.
Ряд видов с этой проблемой справились без всяких затей: просто поселились на все время в гнездах или норах своих хозяев. Окружающая природа и все остальные животные для этих клещей как бы перестали существовать. Гнездо по-латыни называют nidus, а потому клещи, живущие исключительно в гнездах своих хозяев, именуются нидикольными. Полная противоположность им — клещи, которые в то время, когда не находятся на хозяине, свободно рассеяны по местности. Для обозначения их применяют пространный термин «клещи, встречающиеся свободно на местности», но мы будем называть их коротко (хотя и не совсем точно) внешними клещами. Особенно у этих клещей важными условиями существования являются внешняя среда (температура, влажность, количество солнечной радиации), ограничивающая область распространения отдельных видов определенными участками — ареалами,— и сезонность их появления.
В качестве примера внешних клещей возьмем самый распространенный в ЧССР вид. Это клещ обыкновенный, встречающийся также в Западной, Центральной и Южной Европе. На юге его ареал узкой полосой захватывает Северную Африку (Алжир, Тунис), на севере достигает южных областей Скандинавии. На восток он простирается примерно до Среднего Поволжья и южнее через Грузию, Армению и Азербайджан вплоть до Северного Ирана и Турции.
В ЧССР можно встретить этот вид на высоте над уровнем моря до 700 — 800 м по всей территории во всех природных сообществах, соответствующих его жизненным требованиям. Прежде всего это достаточно влажные смешанные или лиственные леса. В болотах и торфяниках он не обитает. Не встречается и в чисто хвойных массивах без подлеска, в сухих сосновых лесах на песчаной местности или в акациевых лесах, высаженных на местах первоначальных среднеевропейских лесов. Этот клещ исчез, разумеется, и там, где первичные растительные сообщества были вытеснены пахотными землями. Фактический ареал его распространения не сплошной, а разбит на множество больших или малых островов и островков, определяемых, с одной стороны, природными условиями, а с другой — хозяйственной деятельностью человека.
Однако ни на одном из этих участков клещи не бывают распределены равномерно, и численность их может изменяться даже в пределах нескольких квадратных метров. Подобное неравномерное распространение какого-либо вида называют мозаичным. Оно влечет за собой немало практических последствий. С ним необходимо считаться при оценке численности клещей на том или ином участке, при защите от них и уничтожении их. Конечно, при этом нельзя не учитывать и активность клещей, обусловленную временем года. В нашей, (среднеевропейской) природной зоне общий период активности их продолжается 210 — 240 дней. Ход кривой сезонности в большинстве случаев имеет два пика: весной (май — июнь) и осенью (сентябрь), но в значительной мере зависит от местного микроклимата, так что осеннего пика может и не быть.
Мозаичность распространения клещей была установлена рядом экспедиций, изучавших клещевой энцефалит. Некоторые ее причины можно было объяснить прямым наблюдением в природе, например жизненными привычками хозяев. В простых опытах удалось выяснить, что горизонтальное движение клещей на местности крайне ограниченно. Клещи подстерегают будущего хозяина, но активно не ищут его. Своими перемещениями по местности они обязаны, собственно, хозяевам. Вот почему клещей больше всего бывает там, где имеются условия для их движения и обитания: в местах с укрытиями для мелких и крупных млекопитающих, с тропами промысловых зверей, возле кормушек и т. п. Разумеется, промысловому зверю не особенно приходится заботиться о микроклимате мест, через которые он протаптывает свои дорожки. И потому в жизни клеща, который, напившись крови животного, отцепляется от него, наступает решающий момент: найдет ли он в новом месте благоприятные условия для того, чтобы продолжить свой жизненный цикл или оставить потомство? И вновь появляется мотив основных условий жизни: температура, влажность, солнечный свет — в общем, совокупность факторов внешней среды, именуемая местным микроклиматом. Но оценить его человеку одними органами чувств уже не дано. Опытный специалист, занимающийся исследованиями на местности, хотя и может по разным признакам отметить несходные по микроклимату места, однако свои догадки и ощущения не может выразить так, чтобы те служили основой точной оценки и обобщения результатов. Здесь уже не обойтись без определенных приборов, без основательно поставленного опыта.
Влияния микроклимата на клещей — это вопрос отнюдь не теоретический. Выше уже говорилось о разнообразии путей индивидуального развития клеща обыкновенного, позволяющем выбирать постоянно меняющиеся решения, находить обходы и новые пути, если человек пытается в каком-то месте прервать цикл развития. Микроклимат — основное условие, обойти которое клещ не может. Но на микроклимат до известной степени может влиять человек. Следовательно, открывается многообещающая перспектива — пока что дверь лишь слегка приоткрылась, но придет время, и она распахнется настежь: вместо того чтобы отравлять природу химическими веществами, ядовитыми не только для клещей, но в конечном счете и для людей, можно внести такие коррективы в вегетацию, которые изменят микроклимат.
До сих пор мы вели разговор в общем плане. Наверно, имеет смысл включить в повествование небольшой эпизод, лаконично изображающий эксперимент на местности, проведенный нами несколько лет назад с целью установить различные условия микроклимата на участках, отстоящих друг от друга всего на несколько десятков метров, и их влияние на развитие клеща обыкновенного. Мы сказали «небольшой эпизод» потому, что, учитывая исследования, выполненные в других местах и другими специалистами, это действительно лишь скромная лепта в великое общее дело познания, а «лаконично» — по той причине, что наш опыт длился четыре года, а пятый год ушел на обработку результатов. Протоколы и расчеты занимают в архиве целое отделение книжного шкафа. Вместе с тем это будет и нетрадиционный взгляд на работу паразитологов, чей удел — изучение экологии клещей.
Подходящие условия для эксперимента мы нашли буквально под окнами нашей полевой лаборатории в Валтице, что на юге Моравии. Прекрасная теплолюбивая дубрава и прилегающее к ней свободное пространство, поросшее травой, предоставили нам возможности: изучать клещей внутри дубовой рощи (или, как мы говорили для краткости, в лесу), на ее опушке и на открытой солнечной поляне с некошеной травой (это место мы называли лугом). На каждом из названных мест выделили маленькую площадку и построили там микрометеорологическую станцию. Термисторные термометры и гигрометры замеряли местные условия, показания этих приборов каждые две минуты регистрировали электрические самописцы, установленные в металлических шкафах неподалеку оттуда прямо на местности. Днем и ночью в течение четырех лет мы получали точную информацию о любых изменениях микроклимата.
Дошла очередь и до клещей. В предварительном опыте мы сначала проверили, зависит ли количество яичек, откладываемых насосавшейся крови самкой, от того, в каком месте — лес, опушка, луг — она сносит их. Результат был отрицательный. Величина яйцекладки от внешних условий не зависела. Она была обусловлена количеством выпитой крови. Самка, насытившаяся меньше всех (весила всего 219 мг), отложила и наименьшее число яичек (832). Самая тяжелая самка (480 мг) снесла 4988 яичек (средняя яйцекладка была 2582 яичка). Количество отложенных самкой яичек определялось порцией выпитой ею крови.
Затем начался собственно опыт. Весной мы вновь высадили напившихся крови самок, но яички уже не трогали, чтобы не оказывать влияния на развитие личинок. С момента выхода из яичек первых личинок началась изнурительная, кропотливая и, казалось, бесконечная работа с регулярными контролями.
Всем личинкам, а позже и всем другим стадиям развития клеща была предоставлена полная возможность вдоволь напиться крови, причем всегда в физиологически наиболее благоприятное время. В природе, понятно, так не бывает, но для нас было важно, чтобы подопытные клещи зависели не от хозяина, а только от микроклимата. В каждом месте наблюдения было получено примерно по 7000 напившихся крови личинок, т. е. всего 21 000 особей, за которыми мы постоянно следили. О каждой из них велись записи, как бы дневник.
На протяжении четырёх лет, всегда с апреля до ноября, проводилось наблюдение, основу которого составляли ежемесячные контроли. В период, когда ожидалось появление личинок или новая откладка яичек, клещей осматривали каждый день. Мы взяли себе за правило все делать прямо на месте, во избежание нежелательных колебаний и изменений температуры или влажности. И порой в пронизывающие холода, порой в невыносимую жару, когда в дубовой роще не было спасения от наседающих комаров, а то и под импровизированным брезентовым навесом, едва спасавшим от ливня, мы осматривали, считали и записывали, как растет наше многотысячное клещевое племя.
Первый же год принес неожиданность. На лугу — а это, как нам было известно, неблагоприятное для клещей место — развитие быстро двинулось вперед, в то время как в лесу оно было в застое.
Подошло лето, лучи солнца жарко брызнули не только на виноградник, но и на наших клещей. На лугу развитие еще чуточку ускорилось, а потом клещи начали гибнуть, засыхать. Даже нескошенная трава не могла укрыть нежные личинки и линяющие нимфы от прямого солнца и обеспечить необходимую им влажность.
Солнце сильно пригревало и в лесу — под кронами дубков было тепло и влажно, как в теплице. Напившиеся крови личинки быстро наверстывали упущенное, и больше того — развитие их шло с меньшими потерями. Но лучше всего обстояло дело у клещей на опушке леса.
Во время ноябрьского контроля изрядно окоченели от холода и мы, и клещи. Как правило, на клещей надо было дохнуть, чтобы заставить их подать какие-то признаки жизни и чтобы узнать, живы ли они вообще. Период активности клещей кончился, пришла пора перевести эксперимент на зимний режим.
А где, собственно, клещи зимуют? Ответа на этот вопрос мы искали в предварительном опыте ещё прошлой зимой. В тех же местах, где мы наблюдали за развитием клещей, заборчиком из листовой стали огородили небольшую площадку. Лист опустили на полметра в глубину, стараясь при этом не повредить почву на площадке, сохранить естественную структуру трещинок и различных полостей от сгнивших корней давно уже не существующих растений и тому подобное. Перед наступлением холодной погоды перенесли на подготовленные площадки клещей всех стадий развития, голодных и напившихся крови: до зимы у них еще было время выбрать себе укрытия для зимовки.
Когда зима была в разгаре и все сковало морозом, мы выкопали на площадках блоки почвы.
С этим не было затруднений, потому что верхний слой — наиболее сыпучий и при этом самый важный для нашей цели — промерз насквозь. Разделили блоки на сотни проб и промывали их в теплой ванне, чтобы отделить минеральный компонент от органических. При этом использовали не чистую воду, а насыщенный раствор хлористого кальция: плотность его такова, что всякая частица растительного или животного происхождения всплывает на поверхность земляного месива, в которое одна за другой превращались все пробы. Среди всплывших частиц мы отыскивали клещей: сначала с помощью лупы, затем с помощью эклекторов — простых приборов, в которых все живое, спасаясь от действия тепла, заползает в приставленные к ним пробирки. Результаты оказались интересными, а поскольку счет наблюдаемых клещей шел на тысячи, можно было сделать кое-какие обобщения.
Абсолютное большинство клещей зимовало в верхних слоях почвы — не глубже 5 см. Многие даже проводили зиму на поверхности среды сухой листвы и других остатков растений, в землю вообще не забирались. В основном это были взрослые клещи, и, очевидно, все объяснялось их размерами. Лишь небольшое количество клещей зимовало на глубине до 20 см, куда они проникали через разные трещинки и щели, оставшиеся от отмерших подземных частей растений. Ниже отметки 20 см не обнаружили ни одного клеща.
С учетом этих данных мы и построили основной эксперимент. По весне оказалось, что даже зимой лес, хотя и голый, без листвы, сохраняет защитное действие. Если на лугу от зимнего сна пробудились лишь две трети клещей, то в лесу и на опушке погибло только около одной пятой. Зимой на лугу был намного более суровый микроклимат, но зато на открытом пространстве раньше дала о себе знать весна. Там раньше установилась температура, позволяющая клещам продолжить свое развитие, и те, кто пережил зиму, не преминул сполна воспользоваться этим.
Открылся второй вегетационный сезон, и история с клещами на лугу в летние месяцы снова повторилась. На этот раз особенно пострадали только что закончившие линьку нимфы. Время шло, и первоначально однородные группы клещей распадались на все более мелкие группки, которые объединяла общая судьба. Мы воздержимся от описания дальнейших подробностей, так как трудно не потерять понятность и нить разговора, не впадая при этом в перечисления процентов и уровней значимости отдельных результатов, без чего не обходятся научные сочинения. Четвертый летний сезон был последним в нашем опыте, поскольку все клещи уже завершили круг развития.
Можно было подводить итоги. Пространные протоколы стали пищей для вычислительной машины IBM 370, выдававшей нам лавину результатов. Весь цикл развития нашей опытной популяции (считая от голодного взрослого клеща исходного поколения и до голодного взрослого клеща следующего поколения) прошел за 24 — 38 месяцев, т. е. за два-три года. В эти временные рамки уложились результаты, полученные на всех трех местах наблюдения, но на лугу они были отчётливо смещены в сторону более быстрого развития. Вместе с тем, как мы уже упоминали, развитие клещей на открытом травянистом пространстве характеризовалось очень большими потерями.
Влияние микроклимата на мозаичность распространения клеща обыкновенного убедительно показал конечный результат эксперимента, и мы не можем удержаться, чтобы не привести его: из одинакового исходного количества 7000 напившихся крови личинок весь цикл развития до взрослой особи прошли: на лугу — всего 125, на опушке леса 688 и в глубине леса 767. К этому надо добавить, что наибольшие численные потери на лугу, происшедшие на стадии развития личинки в нимфу, приходились на месяцы июнь и июль. В общей сложности свое развитие закончили лишь 7,5% от первоначальных 21 000 напившихся крови личинок (на лугу и того меньше — 1,7%), и это в условиях, когда каждую особь в буквальном смысле слова холили и к ее услугам без всяких ограничений был источник пищи в физиологически наиболее подходящее время, чего в природе не бывает. Это ответ на вопрос, почему при таких огромных количествах яичек, откладываемых одной самкой, земной шар не переполнен клещами.
Параллельно с главным опытом проводился ряд дополнительных наблюдений, позволивших выяснить частные вопросы: например, как долго могут голодать разные стадии развития клеща, которые не находят соответствующего хозяина, и не теряют ли они способность продолжать свое развитие, если им через какое-то время удастся напиться крови. Нашими наблюдениями подтверждаются соображения других авторов, что цикл развития клеща может растянуться даже на 5 — 6 лет. В таком случае, однако, быстро возрастают потери.
Вернемся снова к клещам, поселившимся на постоянное жительство в норах и гнездах млекопитающих и птиц. Эти клещи получили тем самым ряд преимуществ, и основное — это интимный контакт с хозяином, обеспечивающий источник питания. Далее к ним можно отнести во многих случаях благоприятные, мало изменяющиеся микроклиматические условия. С другой стороны, этим клещам пришлось и кое-чем поступиться, в том числе и широким кругом хозяев. Приуроченность к одному виду хозяина или самое большее к группе экологически близких видов хозяев потребовала от клеща ряд приспособлений. В целом это можно охарактеризовать как согласование цикла развития клеща с жизненными привычками хозяина.
Приуроченность к гнездам свойственна аргасовым клещам, стала у них почти правилом. Но ее можно обнаружить и у иксодовых клещей — представителей фауны ЧССР. Скорее всего, они попадаются на глаза орнитологам при чистке птичьих будочек — синичников. Другие виды ведут весьма скрытный образ жизни, будь то в гнездах птиц (например, клещ Ixodes lividus в гнездах береговых ласточек) или млекопитающих (Ixodes laguri в норах сусликов).
О биологии их нам известно очень мало, а о медицинском значении не знаем и подавно ничего. И поэтому, закончив свой эксперимент с клещом обыкновенным в Валтице, мы решили — чтобы на деле проверить полученные знания и навыки — аналогичным образом изучить вид Ixodes laguri, который будем именовать клещом сусликов.
Задача оказалась не из легких. Здесь уже недостаточно было просто выйти из нашей полевой лаборатории, чтобы очутиться в среде с привычными для сусликового клеща условиями. В Валтице суслики хотя и живут, но разбросанно, порознь, оттесненные в определенные места. Нам же требовалось сосредоточить их в относительно большом количестве и в течение долгого времени держать под регулярным контролем. С этого и пришлось начать. И вот на поросшей густой травой солнечной площадке, неподалеку
от мест, где до этого мы наблюдали за клещом обыкновенным, вырос маленький зоосад. Порой сюда забредали и редкие посетители, изумлявшиеся десяти с виду пустым вольерам: пугливые суслики с приближением людей забирались на полметра в землю. Чтобы понаблюдать за ними в вольерах, надо было держаться так же осторожно, как в дикой природе, иначе спугнешь их.
Вольеры, конечно, ограничивали свободу зверьков, и важно было, чтобы те привыкли к ним. Но еще важнее было, как суслики отнесутся к тому, что мы приготовили им под землей. С помощью проволочной латунной сетки мы соорудили подземные ходы и гнездовые камеры, по размерам и формам не отличающиеся от описанных в литературе и определенных при раскопке гнезд в природе. Настал день, когда в вольеры запустили отловленных в природе сусликов. Минута напряжения, и первый раунд за нами. Сусликам в предоставленных жилищах понравилось: они выстлали гнезда сухой травой, собранной на поверхности, и вообще вскоре чувствовали себя «как дома». В поведении отдельных зверьков можно было заметить кое-какие различия. Если позволить себе небольшое сравнение с людьми, то одни суслики были дисциплинированны и аккуратны, вели себя как по инструкции и, казалось, сотрудничают с нами. Другие же на протяжении всех пяти лет, пока проходил опыт, оставались неряшливыми дикарями. Но с неволей свыклись все.
В трех выбранных гнездах мы установили датчики температуры и влажности, на этот раз они были подключены к автоматическому измерительному центру, созданному для нас в Институте теории информации и автоматизации Чехословацкой академии наук. Результаты измерений центр печатал на бумаге, наносил на перфоленту для компьютера или высвечивал по нашему требованию на цифровом дисплее. Если же центру что-то не нравилось, он подмигивал нам красными контрольными лампочками.
Вот теперь мы были готовы к работе с клещами. Правда, на этот раз уже не с тысячами, а с десятками, так как получить исходный материал в природе — дело не простое. Но и с десятками клещей хлопот хоть отбавляй. Проблема систематических контролей оказалась настолько утомительной, что мы облегченно вздохнули, только когда удалось завершить наблюдения за всем циклом развития клеща сусликов и установить микроклиматические условия в сусличьих гнездах, влияющие на него. Результаты сопоставили с тем, что выяснили в опыте с клещом обыкновенным. Так мы определили способ и степень приспособления клеща сусликов к обитанию в гнездах. Возможно, в будущем это поможет оценить и медицинское значение клеща, которое до сих пор неясно.

Чем отличаются аргазиды?

О том, что аргасовые клещи отличаются от иксодовых внешними формами, уже говорилось. Существенно различаются эти семейства и по образу жизни. Есть также различия в цикле индивидуального развития. Вплоть до превращения личинки в нимфу аргазиды развиваются так же, как и иксодовые клещи. Нимфа же после линьки в большинстве случаев переходит не сразу во взрослую форму, а в следующую нимфальную стадию, она несколько крупнее предыдущей. Точно неизвестно, сколько раз нимфы линяют, прежде чем наконец превращаются в половозрелого клеща. Это зависит, во-первых, от температуры среды и, во-вторых, от количества выпитой нимфами крови. Нимфальная стадия может повторяться два — четыре, а то и более раз. Поэтому весь цикл развития аргазидов оказывается более длительным, иногда он растягивается на много лет.
Долголетие — еще одна отличительная особенность экологии аргазидов. В литературе даже описан опыт, в котором клещи Ornithodoros papillipes доживали в лаборатории до 20 — 25 лет! Долголетию аргасовых клещей способствует и то обстоятельство, что они весьма невосприимчивы к ухудшению внешних условий и к голоданию (выдерживают без пищи несколько лет). Собственно акт сосания крови животных-хозяев у аргазидов проходит тоже своеобразно. Только личинки присасываются надолго, остальные стадии развития клеща питаются непродолжительное время — от силы полчаса или час, но часто многократно. Поэтому они держатся вблизи от хозяев, в их укрытиях — норах и гнездах, — в местах ночевки и тому подобное. Нападают на хозяев преимущественно ночью, а на день прячутся где-нибудь в мелких трещинах и щелях. Если попытаться сравнить их образ жизни с повадками какого-то другого известного всем мучителя-кровососа, то лучшего примера для сравнения, чем клопы, не найти.
Указанное отношение к хозяевам обусловлено тем, что аргазиды обитают в основном в их гнездах (т.е. это нидикольные клещи), а если хозяин не строит себе постоянного гнезда, то по крайней мере в непосредственной близости от хозяина, например в местах сбора летучих мышей и т. п. Эти повадки клещи сохранили также в отношении человека и хозяйственных животных.
Когда началось одомашнивание диких животных, клещи из первоначальных гнезд и нор перебрались вслед за хозяевами в голубятни и курятники, в хлева и овчарни, а потом и прямо в жилища людей. И это совсем необязательно глиняная туземная хижина где-нибудь в тропиках. Клещи проникли и в современные большие города в умеренных широтах и, даже не поступившись своими требованиями, нашли там вполне подходящие условия для жизни. Примером может служить голубиный клещ (Argas reflexus), встречающийся также в Праге и других городах и подчас причиняющий человеку уйму неприятностей.
Голубиный клещ — первоначально паразит сизого голубя, а когда того одомашнили, поселился поблизости от человека. В природе он сейчас встречается лишь в некоторых районах Южной Европы и Северной Африки в гнездовьях на скалах и местах ночевок голубей и других птиц. Гораздо чаще появляется в синантропных гнездах одичалых голубей и галок на чердаках высоких городских зданий, костелов, замков и дворцов, на карнизах или декоративных фасадах. Оттуда голуби заносят его в голубятни городского типа, где клещ может очень сильно расплодиться. При чрезмерном размножении или при недостатке птиц-хозяев клещи пробираются даже в жилые помещения и, пытаясь найти запасного хозяина, нападают и на человека. Очень похоже ведет себя, особенно в восточной части ЧССР, и другой паразит голубей, Argas polonicus. В списке мест его обитания значится даже кафедральный собор в Кошице.
Таким образом, голубиный клещ часто заявляется к людям непрошеным гостем сам или же любители голубей находят его при чистке голубятни, где клещи могут искусать их, и нередко — довольно чувствительно. А вообще остальные виды аргазидов живут скрытно, и человек даже и не подозревает, что они неподалеку от него. Об этом свидетельствует и курьезная история с поисками клеща Ornithodoros lahorensis в Македонии.
Все виды рода Ornithodoros — явно теплолюбивые клещи, приспособленные к обитанию в тропиках и субтропиках, где чрезвычайно вредят человеку и животным как переносчики инфекции. В Европе род представлен всего двумя видами: Ornithodoros erraticus водится в Испании, a Ornithodoros lahorensis был обнаружен в Македонии. Стало быть, Македония — ближайшее от ЧССР место, где можно встретить этот вид. Но в литературе о нем есть лишь очень скудные сведения. По сути, было одно сообщение, появившееся в начале второй мировой войны, а в других ссылались на него.
Естественно, Македония к 70-м годам была уже настолько непохожа на довоенную, что уместен был вопрос, а не канули ли в прошлое и случаи появления клеща Ornithodoros lahorensis. И поэтому, когда мы вместе с югославскими специалистами проводили в Македонии доскональное исследование инфекций, передаваемых паразитическими членистоногими, нам хотелось получить ответ и на этот вопрос. Нам было известно лишь название деревни и еще то, что клещей когда-то нашли в овчарне.
Мы пустились в путь, который оказался почти детективным. Найти деревню было нетрудно. Там мы обошли дом за домом и каждому хозяину, державшему овец (а они были практически у всех), терпеливо задавали один и тот же вопрос: не видел ли он случайно в своей овчарне или, может быть, на овцах вот такого клеща, как на этом рисунке? Все до одного качали отрицательно головой и энергично объясняли, что на пастбищах клещей — пропасть, но в овчарне ничего подобного на глаза не попадалось.
На краю деревни мы оглянулись и на потеху всем направили свои стопы назад. На сей раз нас интересовали уже только сами овчарни. Хлева из кирпича-сырца давно уже бесследно исчезли, на их месте появились добротные постройки из обожженного кирпича, гладко оштукатуренные и чисто побеленные. В них мы долго не задерживались. Но потом нашли несколько овчарен, где цоколь был из бутового камня. Известковых скал вокруг не счесть, и, если наломанный камень хорошенько обтесать, получается отличный строительный материал. Правда, щели между камнями все же больше, чем в кирпичной кладке, и не всегда идеально заполнены раствором.
Каменные цоколи были нашим шансом. Мы заметили несколько трещинок в штукатурке, а когда расширили их, нашли под ними малые пустоты в швах между камнями. Тут пошли в дело длинные, тонкие стержни и скребки, которые мы для этой цели изготовили. В общем, не на шутку позабавили хозяев, выскребая из щелей мелкий песок и крошечные обломки строительного раствора, пока среди них не появились первые клещи. За ними тут же последовали и другие. Удивлению не было конца. Впервые хозяин видел клещей, пивших кровь овечек прямо под его крышей.
Мы уже упоминали, что в мире известно около 100 видов аргасовых клещей, распространенных от тропиков до умеренного пояса. И во многих случаях невольно поражаешься необычным ситуациям, в которых можно обнаружить их. Такие находки подчас кажутся счастливой случайностью, на самом же деле за ними обычно стоит опыт специалистов, приобретаемый не иначе, как длительным пребыванием в природе с открытыми глазами.
Клещей можно найти у самых разных птиц — от гнезд грифов на скальных карнизах до гнезд цапель в тропических мангровых зарослях — и у млекопитающих, начиная с нор нильской крысы (Arvicanthis niloticus) и кончая норами бородавочника (Phacochoerus porcus) в восточноафриканских саваннах. Расскажем подробнее хотя бы о нескольких случаях.
В главе, посвященной иксодовым клещам, говорилось о сильных популяциях вида Ixodes uriae, который наводняет птичьи базары в высоких географических широтах. Аналогичные колонии морских птиц — крачек, фрегатов, чаек, бакланов и других — имеются и в теплых областях, не исключая субтропиков и тропиков. И там правят бал уже аргазиды из рода Ornithodoros. Казалось бы, ну и пусть себе! Какое людям дело до клещей на неведомом островке или утесе, где нам все равно никогда не бывать? А у сотен тысяч и даже миллионов птиц хватит крови и для неисчислимого множества клещей, так о чем же беспокоиться! Дело в том, что птицы и клещи передают друг другу вирусы, а это уже не может не волновать медработников, ведь после выведения птенцов птицы разлетятся во все концы.
Опустевшие птичьи гнезда смоют тропические ливни, а те, что были расположены ниже, затопит морской прибой. Раскаленные скалы снова пустынны, без признаков жизни, и единственным движением будет там дрожание знойного воздуха над их поверхностью. В таких условиях действительно неимоверно трудно искать клещей. Наверно, уместно будет поделиться опытом, который мы приобрели в ходе совместного чехословацко-кубинского исследования вирусов, переносимых клещами на Кубе.
Предметом нашего интереса была обширная колония крачек (Sterna anaethetus, Sterna fuscata и Anous stolidus) на Кайо-Моно (Сауо Mono) — Обезьяньем утесе, — скалистой полосе не больше 300 м в длину и 100 м в ширину, затерявшейся в море, с зеленой верхушкой кустов, обнесенных стеной карликовых опунций.
С баркаса пересаживаемся в небольшую лодку из слоистого пластика, потому что, даже когда море спокойно, баркасу не подойти близко к утесам, ощетинившимся острыми выступами. «Собачьи зубы» — так называют кубинцы эти известняковые скалы, разъеденные морской водой и отшлифованные волнами в острые иглы и лезвия. Стоит лодке удариться о них — грозит пробоина, а споткнешься — больно поранишься. «В полдень кончаем!» — доносится до нас голос капитана. Это начинает давать о себе знать прибой, а он и при спокойном море может вызвать при возвращении с островка немало осложнений.
Большая часть островка — голая скала. Именно эта зона вскоре станет птичьим базаром. Сейчас здесь тишина, зимние бури смели и смыли все следы старых гнезд. Не будь у нас опыта предыдущей экспедиции, мы были бы в замешательстве — где искать этих клещей! Бросаемся к обломкам скалы, опрокидываем их и ищем в отсырелых местах — там, где лежали обломки. Под небольшими камнями ничего нет. Разве что отдельные жгутоногие из класса паукообразных, но они к птицам и вирусам не имеют никакого отношения. Но и под большими валунами признаков жизни не видно. И только детальный осмотр приносит первые находки. Клещи забрались в тонкие трещины и пустоты, которым счету нет в разрушенном известняке. Где сидит один клещ, а где — целая компания.
Время летит быстро, а выудить клещей из узких щелок — дело затяжное. А поспешишь, можно повредить их. Солнце поднимается, мы топчем собственную тень, а с баркаса подают сигнал, что уже пора возвращаться. Прибой нарастает, и надо поторопиться с отходом. Возвращаемся на судно, слегка задетые острыми «собачьими зубами».
В последний момент собрали в полотняный мешочек несколько первых попавшихся камней. Разбили их уже на палубе баркаса. Эта каменотесная работа вполне оправдала себя — помогла нам весьма ощутимо пополнить трофеи: в одном камне обнаружили малую пустоту размером не более 6 см, и она была битком набита клещами. Насчитали их 400! А в обломке коралла величиной с пресс-папье для письменного стола оказалось почти 200 штук. А всего на Кайо-Моно для вирусологического исследования собрали свыше 1500 клещей Ornithodoros denmarki.
Не менее интересной была и наша экспедиция за кубинскими клещами, обитающими вместе со своими хозяевами — летучими мышами Mormopterus minutus — в кронах пальмы, научное название которой (Copernicia vespertilionum; vespertilio no-латыни означает «летучая мышь») отражает эту тесную взаимосвязь.
Из деревушки El Estero Real сначала плыли в утлой лодке по каналу с илистым дном — вода отдавала неприятным запахом, — а дальше пробирались по дикому краю (вот уж где прямо рай комарам), пока не нашли интересовавшие нас пальмы. Под одной был круг помета летучих мышей. Хотели взобраться на пальму, чтобы отсечь сухие листья, образующие под зеленой верхушкой кроны что-то наподобие коричневой юбочки — в ней днем и находятся летучие мыши. Но крестьянин-кубинец, оказавшийся поблизости и наблюдавший за нами, подбежал с топором и проблему решил по-своему. Так нам представился случай выяснить, сколько клещей может быть в кроне одной пальмы среднего роста: их было более 600, относились они к виду Ornithodoros tadaridae, который 15 лет назад был найден впервые на Кубе и описан паразитологами из ЧССР. Летучие мыши фауны Кубы помогут нам охарактеризовать также весьма интересную группу клещей родов Antricola и Parantricola, населяющих так называемые теплые пещеры — cuevas calientes,— характерные для этой области. Температура в них достигает 37° С при влажности воздуха 100%. Долго царили разные догадки, чем обусловлен своеобразный температурный режим этих подземных творений природы. По одной из них, источником тепла служат гнилостные процессы в гуано — помете летучих мышей,— покрывающем нижнюю часть большинства таких пещер. Однако точные микрометеорологические измерения опровергли это. Высокую температуру обусловливают большие — до сотен тысяч особей — колонии летучих мышей Phyllonycteris poeyi, имеющих ту особенность, что питаются нектаром и пыльцой цветков. Она занимают пещеры, полости которых отделены от остальной части пещерной системы таким узким входом, что в них практически нет циркуляции воздуха. Так образуются обширные массы теплого воздуха, нагреваемого невообразимым множеством летучих мышей и до предела насыщенного водяными парами и газообразными продуктами разложения гуано. При входе в пещеру человека обдает таким жаром, словно он попадает в растопленную печь. Но удивляет здесь не только этот зной. Пожалуй, более сильное впечатление производит обилие жизни на поверхности толстых наносов гуано. Там, где начинает повышаться температура, пол в пещере, а часто и стены просто усыпаны сплошным слоем насекомых. Больше всего здесь тараканов, нередко настоящих гигантов длиной до 7 см. А в одной пещере нас поразило несметное множество жуков кукуйо, парные пятна на щите у них ярко сверкали в темноте желто-зеленым светом. В других местах было видимо-невидимо жуков-хрущаков. Но тараканы преобладали везде. Стоило потушить фонарь, и появлялось такое ощущение, что шелестит все вокруг, каждый кубический сантиметр воздуха. Казалось, зазвенел даже потолок над нами. И каждый миг сопровождается треском раздавленных тараканов — не наступить на них было просто невозможно.
А вот в этом месте надо согнуться, ползти на четвереньках и даже на животе: это и есть вход в теплую пещеру. Он служит и как бы ее затвором. Температура резко повышается, воздух начинает дрожать, словно от шума подземного водопада. Это тысячекрылые тучи всполошенных светом летучих мышей сорвались с места и пытаются вылететь как раз через этот единственный низкий вход. Природные эхолокаторы, позволяющие им всегда различать малейшие препятствия, в возникшей толчее перестают действовать. В замешательстве летучие мыши наталкиваются на незваных гостей и ранят себя о включенный прожектор.
Наконец, мы достигли самой теплой части пещеры — теплого салона, как говорят кубинские спелеологи. На поверхности гуано здесь уже не увидишь тараканов и большинства других насекомых. Здесь царство особых клещей из родов Antricola и Parantricola. Только в стадии личинки один раз в жизни напиваются они крови летучих мышей, а потом питаются уже лишь жидкими компонентами их помета. У этих клещей довольно тонкое тело, спереди вытянутое в виде тупого кончика и покрытое бугорками, из которых растут реснички. Но, как правило, о внешнем виде клещей судить трудно: они со всех сторон укрыты гуано так, что обнаруживают себя только своим шевелением.
Но в теплой пещере человек может пробыть недолго. Надо наполнить ведра гуано, взятым с поверхности толстого слоя, вынести их наружу и уже при дневном свете спокойно и внимательно разобраться, что к чему.
Для названных клещей характерна высокая степень эндемизма. Это означает, что они встречаются только в небольшой и очень четко ограниченной области, в которой под влиянием местных условий они дифференцировались как самостоятельные виды. Среди них есть и узкоэндемичные виды, обитающие только в одной пещере или в одной пещерной системе. Пещера — это их мир: его своеобразные условия сформировали эти виды и поддерживают их существование. С изменением условий безвозвратно прекратится и существование данных видов.
В этом мы сами убедились в пещере Cueva de Colon, где 15 лет назад на каждом квадратном метре гуано копошилось около 2000 особей Parantricola marginatus. По оценке кубинских зоологов, тогда в пещере жило около 150 тысяч летучих мышей Phyllonycteris poeyi, причем вместе с ними обитали там и другие виды. Спустя 15 лет мы проходили по огромным залам пещеры, пролезали сквозь ее узкие входы, но это уже была холодная пещера. Ее покинули летучие мыши, и как свидетельство после них остались лишь отложения и холмы гуано, разумеется, без признаков жизни. Мы не нашли ни клещей, ни других эндемичных членистоногих, встречавшихся только в этом месте. Посетили мы и обширные пещеры в ближайшей округе — Cuerva del Pirata и Cuerva Tres Dolinas, — но и там застали ту же картину. Все эти пещеры находятся на территории, объявленной в 1966 г. резерватом, но что-то изменилось, и в результате животный мир стал беднее еще на несколько видов.

Вестники смерти

Это было похоже на малую войну между Севером и Югом: линия фронта проходила по пастбищам северных областей США, и катастрофически редели пасущиеся на них стада. Действительно, выглядело это подозрительно и необъяснимо. Здоровый и сильный скот, выращенный на севере, быстро слабел, худел и погибал, как только его продавали и перевозили на пастбища южных штатов, хотя вокруг него без всякого ущерба пасся местный скот. Но гораздо хуже обернулось дело, когда владельцы ранчо с севера прикупили на развод скот на юге. Словно горящий факел поднесли к сухой поленнице, запылал пожар неизвестной болезни, истребивший чуть ли не поголовно первоначальные стада. Выдержали в основном телята и нетели, а самые крупные, с хорошим экстерьером животные падали одно за другим.
Казалось, от такого тяжелого удара не оправятся прибыльные скотоводческие фермы в обширных областях США, переживавших в последние десятилетия прошлого века «золотую лихорадку» не только в Калифорнии и на Аляске, но, образно говоря, во всем стремительно развивавшемся народном хозяйстве. Животноводство в нем занимало важное место. И речь шла при этом не только о больших доходах, но и том, как обеспечить питание населения, которое тогда росло не по дням, а по часам. Вот почему этой страшной болезнью, вошедшей в историю ветеринарии под названием «техасская лихорадка», начали интересоваться государственные деятели и политики того времени, и она обсуждалась на первых страницах ежедневных газет. Чтобы представить себе масштабы убытков, вспомним, что на рубеже XIX и XX вв. скотоводы США теряли из-за падежа скота ежегодно 130 500 000 американских долларов, что в переводе на нынешние деньги составляло бы не меньше одного миллиарда.
Проблему должен был решить Отдел животноводческой продукции департамента сельского хозяйства, поручивший заняться исследованием д-ру Т. Смиту. Что это — признание его деловых качеств или, наоборот, удар ниже пояса врачу, переключившемуся с медицины на ветеринарию? История об этом умалчивает. Можно лишь с уверенностью констатировать, что Смит со своим сотрудником Р. Л. Килборном с жаром взялись за дело.
При этом они могли оттолкнуться от наблюдений, сделанных животноводами из пострадавших областей. А те связывали техасскую лихорадку с иксодовыми клещами и имели на то весьма веские основания. Животноводы заметили, что скот, привезенный с юга в зимнее время, не приносит с собой ни инфекции, ни клещей. Наоборот, летом, когда на животных полно клещей, вспыхивает инфекция, даже в том случае, если стада в прямом контакте не бывают. Достаточно на пастбище, где паслось стадо южного скота, перегнать северных животных, и они через месяц заболеют. Это было время больших микробиологических открытий в медицине, ставших возможными благодаря развитию микроскопической техники. И вот в 1888 г. Смит и Килборн сели за микроскоп и принялись исследовать пробы крови, взятой у больных животных. Успех пришел во второй сезон. В красных кровяных шариках инфицированных животных удалось обнаружить мельчайшие грушевидные микроорганизмы — в каждом шарике по два, склоненные друг к другу под острым углом. Это были простейшие организмы, разрушающие красные кровяные тельца. Вследствие резкого распада большого количества кровяных телец число их сильно падает, появляется гемоглобин в моче, повышается температура и через одну-две недели животное погибает.
Таким образом, возбудителя заболевания нашли, но все еще было неясно, как он распространяется и какое, собственно, отношение к этому имеют иксодовые клещи. Смит и Килборн в последующие годы по-разному комбинировали и видоизменяли свои опыты с коровами, привезенными на северные пастбища с юга. Когда с этих коров снимали всех клещей до единого, ничего не случалось; как только оставляли на них хотя бы несколько клещей, местные животные заражались. Итак, сомнений нет — всему виной были клещи, но только была тут одна загвоздка: на коровах из Техаса паразитировали клещи рода Boophilus, а ведь это такие клещи, которые всю свою жизнь проводят на одном хозяине, как же тогда они могут инфицировать другое животное? Смит и Килборн решили сделать так: сняли с южных коров несколько самок клеща, насосавшихся крови, эти самки в лаборатории отложили яички, затем там же вылупились и личинки. Их перенесли на здоровый скот северного происхождения, и тот после этого заболел.
Вот так Смит и Килборн сделали сразу несколько весьма важных открытий. Во-первых, в крови зараженных животных обнаружили возбудителя заболевания и доказали, что он передается клещами. Вместе с тем это было первое открытие паразитического простейшего, переносимого клещами, и этот приоритет можно распространить на всех паразитических членистоногих, потому что данное открытие опередило и открытие возбудителя малярии, переносимого комарами. Во-вторых, они доказали, что инфекция от взрослого клеща передается с яичками следующему поколению, которое тоже служит источником заражения для скота. Ныне такой путь называют трансовариальной передачей, а тогда Смит и Килборн употребили термин «передающаяся по наследству инфекция», пытаясь этим подчеркнуть отличие от термина «наследственный», как он понимается в генетике, поскольку простейшее не является первичным элементом яичка. Этим открытием они положили начало новой главе в медицинской и ветеринарной арахноэнтомологии. Оставалось еще выяснить, почему южный скот невосприимчив к инфекции и почему на севере выживают в основном телята и молодые животные. Удалось установить и это. Молодняк значительно выносливее и преодолевает болезнь. У переболевших животных вырабатывается иммунитет, имеющий ту особенность, что сохраняется он только до тех пор, пока в их организме остаются хотя бы единичные кровепаразиты. Такой иммунитет был у всех привезенных с юга коров, казавшихся здоровыми. Конечно, даже одиночных паразитов достаточно, чтобы заразить клещей, а через них — и неиммунный скот. Полный отчет о полученных результатах Смит и Килборн опубликовали лишь в 1893 г., тогда же они и дали возбудителю инфекции название Piroplasma bigemina. Однако в это название — вопреки большим заслугам обоих исследователей — пришлось внести поправку. Как это нередко случается с открытиями, в то же самое время (1888) румынский ученый В. Бабеш обнаружил подобные организмы в крови крупного рогатого скота в Восточной Европе, а Старчовичи в 1893 г. описал их под названием Babesia bovis. В этой цепи невероятных совпадений во времени описание рода Babesia все же появилось немного раньше, и потому возбудитель техасской лихорадки именуется Babesia bigemina.
Через довольно большое время после того, как Смит и Килборн завершили свое исследование, наметившее путь и для других ученых, было доказано, что аналогичное европейское заболевание скота, вызываемое простейшим Babesia bovis, также передается иксодовыми клещами. Для обозначения обеих этих и ряда других родственных болезней крупного рогатого скота, лошадей, овец, свиней, собак применяют термин «бабезиозы». В ЧССР через укусы клеща обыкновенного передавались бабезиозы рогатого скота, вызываемые кровепаразитом Babesia divergens. А какова ситуация с этими болезнями животных в мире в наше время? Они распространены в тропиках и субтропиках Северной и Южной Америки, Африки, Австралии, но практически ликвидированы в США вместе с их переносчиком — клещом Boophilus annulatus. Надо заметить, что после того, как Смит и Килборн обнародовали свои данные, в США началась непримиримая война с этим клещом. Она продолжалась несколько десятилетий вплоть до полного истребления паразита в 1960 г. Правда, и по сей день отмечаются небольшие по объему вспышки техасской лихорадки, которые объясняются в основном завозом инфекции из Мексики. А потому и сегодня появление на пастбищах хотя бы одного животного с клещом Boophilus annulatus может стоить техасскому фермеру больших денег: придется уничтожить клещей на всех его стадах и пастбищах, как того требует закон.
А вот еще один пример из истории открытия возбудителей инфекций, переносимых клещами. Он тоже связан с историей завоевания и заселения центральной части Североамериканского материка. Это в прямом смысле слова случай из жизни Дикого Запада.
По данным старых медицинских записок, с болезнью, известной ныне как пятнистая лихорадка Скалистых гор, белые поселенцы впервые встретились в долине Снейк-Ривер (штат Айдахо) в 1873 г. Но свои главные силы болезнь обрушила на них, когда те начали вырубать леса в подгорье Скалистых гор, особенно в долине Биттеррут, когда закладывали там фермы и первые колонии. Болезнь, похожая на эпидемический, или вшивый, сыпной тиф (и, как оказалось, близкая ему по возбудителю), с которым мы уже познакомились в разделе о вшах, косила лесорубов и первых колонистов. Течение ее было еще более тяжелое, чем при вшивом сыпном тифе, а смертность достигала девяти случаев из десяти.
Спустя несколько дней после того, как люди обнаружили на себе присосавшихся клещей, на запястье и в области щиколоток появилась кирпично-красная сыпь, быстро распространившаяся на конечности и все тело; пятна на коже вздулись, потемнели, начали кровоточить и изъязвляться. Высокая температура и тяжелые осложнения были предвестниками конца. Болезнь повергла переселенцев — а это, несомненно, были люди выносливые, неизнеженные — в ужас и смятение. У нас нет точных сведений о том, сколько человек тогда умерло, но зато есть первое точное описание (1899) клинических признаков, которое опубликовал Э. Э.Макси (Е. Е. Махеу). Казалось, что болезнь ограничивается северо-западной частью штата Монтана, и прежде всего областью долины Биттеррут в Скалистых горах, отсюда и появилось ее название «пятнистая лихорадка Скалистых гор». Не было ни малейших сомнений в том, что инфекцию передают клещи и потому надо бросить врачебные кабинеты и больничные палаты и отправиться в долины и на горные склоны, чтобы заняться поисками возбудителя и решением всех других связанных с этим вопросов. Надо было прежде всего выяснить, где живут клещи и каковы их повадки, а для этого надо было читать в книге природы главы, которые тогда еще медицина недооценивала. Это было первое научно организованное изучение инфекции, передаваемой человеку клещами. Впервые врачи и энтомологи на практике соединили свои усилия и рука об руку решительно вышли из лаборатории на местность. К сожалению, кое-кому из них этот смелый шаг стоил жизни.
Вот как оценил труд этих пионеров науки ведущий в мире специалист по клещам X. Хугстрааль, которого мы представили читателю еще во введении: «Блестящее исследование, посвященное поискам возбудителя и основного переносчика — клеща,— и объяснение циркуляции инфекции в чудесной, дикой и полной приключений среде являются эпосом в истории биомедицины...» Воздал должное им и Поль де Круиф в своей книге «Борцы со смертью». Но не нужны громкие слова. Существенно то, что в примитивных условиях времен первопроходцев, когда на каждом шагу подстерегала опасность, они вдоль и поперек обшарили Скалистые горы, вдоль и поперек исходили много раз даже злосчастную долину Биттеррут. Собирали, ловили и обследовали все живое — млекопитающих, птиц и клещей, можно сказать, часть за частью простукивали местность. Вся горная природа стала их лабораторией. А это был прогресс в методике работы и вклад не менее важный и ценный, чем сами достигнутые результаты.
Л. Б. Уилсон и В. М. Шовнинг (L. В. Wilson, W. M. Chowning) в 1904 г. опубликовали первое описание возбудителя, но ошибочно назвали его простейшим Piroplasma homodius, очевидно, под влиянием успеха, увенчавшего изучение техасской лихорадки. Появились, однако, как это, впрочем, очень часто случается, и противники, отрицавшие причастность клещей к переносу инфекции и настойчиво требовавшие экспериментальной проверки. Она не заставила себя долго ждать — с успехом была проведена уже в следующем году. В 1906 г. решающее слово сказал Ховард Тейлор Риккетс. Он выделил возбудителя, указал на его своеобразный характер (относится к группе организмов, названных позже по имени ученого риккетсиями, о них уже была речь в разделе «Вшивая история») и доказал, что основным переносчиком служит клещ Dermacentor andersoni, способный передавать инфекцию из одной стадии развития в другую, из поколения в поколение. Название возбудителя претерпело ряд изменений, прежде чем определилось в том виде, как мы знаем его сегодня, т. е. как предложил в 1919 г. Вольбах (Wohlbach): Rickettsia rickettsi. Как видим, родовое и видовое название дано в честь того, кто внес наибольший вклад в дело, которым занимались многие.
Возбудитель был раскрыт, но на этом исследования пятнистой лихорадки Скалистых гор отнюдь не закончились. Риккетс и большой коллектив его последователей продолжали подробно изучать биологию возбудителя, переносчика и животных — резервуаров возбудителя, взаимоотношения между ними и условия, при которых человек вовлекается в естественную циркуляцию возбудителя. Полученные результаты послужили сильным толчком, а использованные методы работы — прекрасным примером для изучения целого ряда других подобных заболеваний, вошедших в медицину и ветеринарию под общим названием «риккетсиозы».
Из них в первую очередь следует упомянуть сибирский клещевой сыпной тиф (в литературе его называют также североазиатской клещевой лихорадкой), вызываемый Rickettsia sibirica, а это очень близкая родственница американской Rickettsia rickettsi. Оба заболевания сходны и в клинических проявлениях. Оба обратили на себя внимание в аналогичных условиях — при освоении новых, ранее не заселенных земель. Эпидемии сибирского клещевого сыпного тифа начали возникать среди людей, впервые попавших в южные районы сибирской тайги. Так иногда встречает людей дикая первозданная природа. Экспедиции советских ученых под руководством Е. Н. Павловского установили, что возбудитель инфекции в тех краях передается укусами клещей из рода дермацентор. Статистика показывает, что с 1935 по 1970 г. этой болезнью болело почти 19 тысяч человек.
Из других риккетсиозов, распространяемых через кровососущих клещей, можно назвать марсельскую лихорадку (называемую также средиземноморской или тунисской сыпнотифозной — смотря по тому, где случаются эпидемии). Впервые это заболевание распознал в области Средиземного моря французский паразитолог Эмиль Брюмпт (1932), назвавший его возбудителя Rickettsia conori.
Позже выяснилось, что оно встречается также на Ближнем Востоке и в Африке с севера до юга. В циркуляции возбудителя важную роль играют собаки и паразитирующие на них клещи. По признакам заболевания и биохимическим свойствам возбудителя с марсельской лихорадкой практически сходна индийская клещевая лихорадка, а также очень похож и североавстралийский клещевой сыпной тиф.
К группе риккетсиозов, в переносе которых участвуют клещи, относится и заболевание с несколько необычным названием «Ку-лихорадка» (по первой букве Q англ, слова «query» — сомнительный, спорный). В существовании этой болезни сомневаться не приходится, но все, что связано с нею, неопределенно, полно исключений и всяких случайностей. Уже само течение болезни у человека бывает весьма разнообразно: большей частью можно сравнить ее с гриппом и атипичным воспалением легких, а по другим данным, почти в половине случаев болезнь проходит вообще бессимптомно.
Первоначально Ку-лихорадка — это инфекционное заболевание животных, прежде всего овец, коз, крупного рогатого скота, а также некоторых свободно живущих видов млекопитающих и даже птиц. Между животными заразное начало передается клещами, а от животных к человеку — также и другими путями. Чаще всего человек заражается пылевым путем — вдыхая возбудителей с пылью, куда те попадают с мочой и испражнениями больных животных. Не случайно в основном заболевают те, кто работает в животноводческих хозяйствах или на предприятиях по переработке продуктов животноводства. Известны даже случаи заражения среди работников текстильной фабрики, находившихся в контакте с запачканной шерстью, поступившей из областей, где встречается Ку-лихорадка. Заражение возможно и при питье некипяченого молока.
Впервые Ку-лихорадка привлекла к себе внимание в Австралии, где ее наблюдали, начиная с 1935 г. у лесорубов. Спустя два года был обнаружен и ее возбудитель Rickettsia burneti (no имени австрийского вирусолога Фрэнка Бёрнета, описавшего его). Почти в это же время в США американские ученые изучали болезнь, известную под местным названием «лихорадка девяти миль».
Был выявлен и возбудитель, его нарекли Rickettsia diaporica. Однако вскоре выяснилось, что он тождествен возбудителю Ку-лихорадки и, следовательно, предпочтение надо отдать названию, появившемуся чуть раньше. Впоследствии возбудителя выделили в особый род, так как у него обнаружили комплекс свойств, каких нет у остальных риккетсий, и ныне его называют Coxiella burneti.
Затем появились сообщения о случаях Ку-лихорадки в странах Средиземноморского бассейна, особенно в Греции. Во время второй мировой войны на территории Греции наблюдались обширные эпидемии среди немецких, а позже англоамериканских войск. Тогда Ку-лихорадкой переболели десятки тысяч человек. По новейшим сведениям, сейчас болезнь встречается по всему земному шару. В ряд европейских стран, в том числе в ЧССР, она была занесена в 50-х годах перемещениями крупного рогатого скота и овец. В Северной Чехии возникли очаги, в которых инфекция циркулировала между животными и человеком. Постепенно она распространилась и в другие районы ЧССР.
Рассказом о Ку-лихорадке мы закончим наш обзор клещевых риккетсиозов. Добавим лишь, что в иксодовых клещах, собранных в Центральной Словакии на Крупинской возвышенности, работники Вирусологического института Словацкой академии наук обнаружили ранее неизвестные риккетсий. Сначала нашли их в микроскопических, специально окрашенных препаратах. В 1969 г. Ржегачек, Брезина и другие сотрудники института вырастили эти организмы из растертых тел клеща обыкновенного и степного на желточных мешках куриных зародышей. Дальнейшее изучение живой культуры показало, что речь идет о риккетсиях, находящихся в родстве с возбудителем пятнистой лихорадки Скалистых гор. По местности, где они были впервые найдены, им присвоено название Rickettsia slovaca. Позже оказалось, что они широко распространены также в других местах и у других видов клещей, обитающих в ЧССР (например, у степного клеща Haemaphysalis punctata). Однако вопрос о том, болезнетворны ли они для человека, остается открытым.
Возбудители возвратных тифов представляют собой нитевидные микроорганизмы, спирально закрученные вокруг продольной оси. Они относятся к роду Borrelia, и поэтому их обозначают общим термином «боррелиозы». Эпидемический возвратный тиф передают вши, и с ним мы уже познакомились в первом разделе. Эндемические, или клещевые, возвратные тифы в разных частях света передаются разными клещами.
По-видимому, первые письменные сведения о клещевом возвратном тифе читатели нашли в книгах английского путешественника Давида Ливингстона. Когда знаменитый исследователь и первооткрыватель (по образованию медик) в середине прошлого века отправился в путь из Южной Африки, чтобы достичь верховий реки Замбези, а затем пересечь крест-накрест Африканский материк с целью обследовать его центральную часть, он установил, что там повсеместно очень много коренных жителей страдает лихорадочной болезнью, развивающейся при укусе клеща. Разумеется, Ливингстон и не подозревал, что она сходна с болезнью, свирепствовавшей тогда в Европе по милости вшей. Связь между обеими болезнями выявил Роберт Кох. В конце 90-х годов XIX в.— во время экспедиции, изучавшей малярию в Восточной Африке,— Кох попытался заодно разобраться и в природе лихорадочного заболевания, переносимого клещами, тем более что его часто путали с малярией. Попытки эти увенчались успехом. В препаратах из крови больных Кох нашел нитевидные микроорганизмы, похожие на те, которые незадолго до этого в Европе немецкий ученый О. Обермейер описал как возбудителя эпидемического возвратного тифа, передающегося вшами. Идентифицировать возбудителей Коху не стоило никакого труда, ведь он сам перед этим в Германии обследовал и лечил несколько пациентов. Поэтому встречающуюся в Африке болезнь он назвал тропической формой возвратного тифа. В то время когда в Скалистых горах в Монтане американские исследователи упорно искали решение проблемы, о которой уже здесь говорилось, в Экваториальной Африке независимо друг от друга работали две группы, изучавшие клещевой возвратный тиф. Практически одновременно (1904) П. X. Росс и А.Д.Милн (P. H. Ross, A. D. Milne) в Уганде, Дж. Э. Даттон и Г. Л. Тодд (J. Е. Dutton, G. L. Todd) в тогдашнем Конго доказали, что инфекцию переносят аргасовые клещи вида Ornithodoros moubata. В лачугах туземцев этих клещей повсюду была тьма-тьмущая. Днем они прятались в трещинах глинобитных полов, потрескавшихся от жары, а по ночам пили кровь спящих людей, причем делали это так быстро и, как правило, безболезненно, что пострадавшие об этом часто и не знали.
Двое ливерпульских врачей Даттон и Тодд продолжали исследование и выяснили, что зараженный клещ передает инфекцию своим потомкам, которые сохраняют способность заражать подопытных обезьян. К несчастью, как это уже не раз бывало в истории исследований, оба врача в ходе работы и сами заразились. Тодд болезнь перенес, а Даттон умер в начале 1905 г. Ему только-только исполнилось тридцать лет. В честь него возбудителю африканского клещевого возвратного тифа присвоено имя Borrelia duttoni.
Сообщение о том, что клещ Ornithodoros moubata передает клещевой возвратный тиф, буквально потрясло ученых. Во многих странах мира начались исследования аналогичных инфекций и способов передачи их. Вот так постепенно на всех материках, кроме Австралии, и прежде всего в тропиках и субтропиках, многие виды аргазидов были уличены в переносе возбудителей, обусловливающих у людей возвратные тифы. Природные очаги этих инфекций были обнаружены и в Южной Европе.
Вот, пожалуй, и все, что мы хотели рассказать о тех возбудителях разных заболеваний, для открытия которых достаточно было оптического микроскопа и классических микробиологических или протозоологических методов. Впрочем, надо напомнить, что клещи причастны также к распространению туляремии, встречающейся и в ЧССР. В циркуляции ее возбудителей — бактерий Francisella tularensis — между дикими животными, прежде всего грызунами, участвуют и различные клещи (в ЧССР — клещи обыкновенный и луговой). Человек же заражается преимущественно аэрозольным путем или при непосредственном соприкосновении с инфекционным материалом.

Клещи и вирусы

Вирусология выделилась в самостоятельную дисциплину только в середине XX в., когда в биологии и других сопредельных областях было накоплено достаточное количество знаний и опыта. Но как только механизм ее развития был приведен в действие, он стал раскручиваться все быстрее и быстрее. Электронный микроскоп, культивирование вирусов в животных клетках, выращенных в стерильной питательной среде, достижения биофизики и биохимии — все это способствовало ускорению прогресса науки о вирусах. Сейчас она занимает важное место среди медико-биологических наук. Она буквально обступила нас со всех сторон, и слова «вирус» или «вирусные болезни» стали обычными в нашей разговорной речи.
Самостоятельный раздел вирусологии — изучение вирусов, переносимых членистоногими. Такие вирусы называют арбовирусами (сокращение английского выражения arthropod borne viruses — вирусы, порождаемые членистоногими). Ежегодно описывают новые арбовирусы, причем открывают их не только в экзотических уголках тропиков, но и в Европе — в давно обследованных местах и у многократно проверенных переносчиков. Эти успехи стали возможны благодаря постоянно повышающейся чувствительности и точности методов вирусологических исследований.
Для того чтобы эти исследования развивались нестихийно, а результаты их не превратились в запутанные джунгли взаимно несопоставимых данных, необходимо было разработать классификацию и обозначения арбовирусов, систему критериев, позволяющих сравнивать, оценивать и, если надо, отождествлять (идентифицировать) вирусы. Этой цели служит Международный каталог арбовирусов, в издание которого (1975) включено 359 арбовирусов. Примерно половина из них вызывает заболевания человека или животных, проявляющиеся клиническими симптомами. Большую роль в передаче арбовирусов играют кровососущие клещи, и на нескольких простых цифрах можно показать, как стремительно расширяется горизонт познания именно этой группы вирусов. Лет 20 назад было известно 13 разных вирусов от 11 видов клещей. За 5 лет их количество удвоилось: в 1967 г. в литературе было зарегистрировано 25 вирусов, переносимых клещами. Сейчас число их достигает 68: они обнаружены у 60 видов иксодовых и 20 видов аргасовых клещей на всех континентах и на многочисленных островах. Тем не менее большая часть территории земного шара с этой точки зрения до сих пор изучена слишком мало. Так, от клещей Южной Америки пока известны лишь 3 вируса, что, конечно, не отражает истинной картины.
Подобно тому как мы с вами проследили распространение клещей в самых разных природных зонах, типах ландшафта и биотопах, можно было бы проследить и за тем, где встречаются вирусы, передающиеся клещами: от арктических гнездовий морских птиц, через хвойные и смешанные леса умеренного пояса, равнины, степи и горные вершины до экваториальных саванн, первичных и вторичных тропических лесов. Но все свелось бы к перечислению подчас весьма экзотически звучащих имен, которыми исследователи обозначали новые вирусы (преимущественно по туземным названиям мест, где те впервые обнаружены).
Поэтому сосредоточим свое внимание на проблеме, наиболее близкой нам и лучше всего изученной в мировом масштабе, — на клещевом энцефалите (воспаление головного мозга), самом тяжелом и самом распространенном заболевании человека, переносимом иксодовыми клещами на обширных просторах Евразии.
Кроме того, изучение клещевого энцефалита вообще занимает особое место в истории всего естествознания, поскольку обогатило науку теорией природной очаговости болезней. А эта теория знаменует собой качественно новый шаг в исследовании не только арбовирусов, но и целого ряда других возбудителей инфекций — от риккетсий, бактерий и простейших до некоторых паразитических червей. Чтобы рассказать об истории исследований клещевого энцефалита, нам придется вернуться в тридцатые годы, познакомиться с академиком Евгением Никаноровичем Павловским и вместе с ним отправиться на советский Дальний Восток.
Позади были годы гражданской войны и иностранной интервенции, экономика Страны Советов начинала бурно развиваться. Это была эра освоения девственных азиатских областей и их природных богатств. В самые глухие уголки страны, в том числе и в уссурийскую тайгу Приморского края на Дальнем Востоке, проникали люди самых разных профессий, до этого жившие и работавшие главным образом в городах европейской части СССР. Это были не только геологи, отправившиеся на поиски полезных ископаемых, и геодезисты, разбивавшие трассы железных и шоссейных дорог на месте охотничьих троп, но также лесорубы и строители, возводившие в безлюдных местах новые поселки и городки, и, конечно, их первые жители.
Новая среда приняла людей недружелюбно. Среди них начала свирепствовать неизвестная болезнь. Вспышки эпидемий участились особенно весной, когда природа ожила и наступило самое удобное время для всех работ на земле. У больных резко повышалась температура, их мучила сильная головная боль, сопровождавшаяся рвотой. Врачи определяли у них сильное поражение центральной нервной системы. Одни больные умирали, другие делались инвалидами: у них оставались парализованными шея, руки и ноги, появлялись расстройства речи, памяти и равновесия. Не все в одинаковой мере были подвержены болезни. Она возникала в первую очередь среди вновь прибывших, больше среди мужчин, чем среди женщин, и, казалось, выбирала людей и по профессии: наибольшему риску подвергались те, кто работал в тайге.
Действительно ли это была новая, ранее неизвестная болезнь? Ничего подобного! — утверждали местные жители, знавшие такую болезнь — в ограниченной степени — уже давно и обычно называвшие ее «таежная болезнь». Правда, никогда прежде среди них болезнь не проявлялась с такой силой и с такой суровостью. Старожилы никогда и не болели так часто, а если и случалось заболеть, то болезнь всегда протекала относительно легко. Им и невдомек было, что за годы, прожитые в тайге, каждый уже перенес болезнь в слабой форме, а следовательно, переболев, организм сам начал вырабатывать антитела, т. е. постепенно стал более или менее невосприимчив к данной инфекции. Другое дело — те, кто соприкоснулся с нею в первый раз.
Но где и как это могло произойти? И оправданно ли народное название «таежная болезнь»?
Не зная возбудителя и какими путями он передается, врачи были бессильны. Никто и представления не имел, как эффективно уберечься от этой болезни. Положение стало настолько угрожающим, что требовалось принять радикальные меры. И вот в 1937 г. на Дальний Восток выехала комплексная научная экспедиция, которой надлежало разгадать тайну уссурийской тайги. Что кроется за понятием «комплексная экспедиция»? В нее входили самые разные специалисты — вирусологи, врачи-клиницисты, паразитологи и зоологи, — и они должны были обследовать не только больных, но буквально всю тайгу. Вместе с ними в очаг эпидемии прибыл и целый штаб технических помощников. У всех была одна цель — выявить источник неизвестной инфекции.
Создать такую универсальную рабочую группу, такой отряд — это не внезапная идея, осенившая кого-то, и не рабочая гипотеза, родившаяся в кабинетной тиши. Это был результат почти десятилетнего опыта изучения других заболеваний в разных частях Советского Союза, прежде всего в среднеазиатских республиках. Еще в 1928 г. в Таджикистан отправилась первая экспедиция, изучавшая в основном клещевой возвратный тиф, в последующие годы (1930 — 1933) были снаряжены три аналогичные экспедиции в Туркмению. В 1932 г. выезжала экспедиция в Крым. Можно было бы назвать и другие экспедиции, и все они связаны с именем Е. Н. Павловского. Он был не только их духовным отцом — организатором и руководителем, но и неутомимым работником в очагах эпидемий. Участвовал Павловский и в экспедиции на Дальний Восток в 1937 г. Он возглавлял ее «энтомологический отряд», а группа вирусологов работала под руководством Льва Александровича Зильбера.
Напрасно искать на карте СССР точное место, где работала эта экспедиция. Из записок ее участников мы знаем, что жили и работали они в срубах лесозавода в поселке Обор Хабаровского края, поставленных на скорую руку на свежевырубленной поляне, причем на болотистом месте, где бревенчатые гати служили и фундаментом для них, и тротуарами между ними. Вот уж где было настоящее царство самых разнообразных кровососущих двукрылых насекомых! Недаром их называют бичом тайги, и на первой стадии исследования именно их больше всего и подозревали в переносе инфекции.
Суровым полевым условиям и нехитрому техническому снаряжению, которое по нынешним меркам считалось бы явно недостаточным и требовало массы импровизаций, соответствовали и простые методы работы, требовавшие от всех сотрудников главным образом наблюдательности и хорошей сообразительности. И еще, разумеется, аккуратности в работе, так как она была и главной защитой от лабораторной инфекции.
Перед экспедицией, особенно перед ее полевой группой, стояла большая проблема: с чего начать? Тайга изобилует всевозможными группами летающих насекомых, а роднит их одно — неуемная кровожадность, с какой они обрушиваются на животных и человека. Русские выразительно называют всех их одним сборным словом «гнус». Но не меньше жаждут крови и клещи. Они не так заметны, но и их в тайге великое множество: они скапливаются на листьях растений вблизи просек, вырубок, звериных троп и подстерегают там свои жертвы. Как быстро и точно сориентироваться в таком неисчислимом количестве комбинаций?
Вот что об этом писал сам Е. Н. Павловский: «Перед нами стояла задача: составить календарь распространения разных насекомых, известных под общим сборным названием «гнус», а также всех кровожадных паразитов, не имеющих крыльев. Необходимо было определить время, когда иксодовые клещи встречаются на пастбищах и в лесу. И не только время, когда они появляются, но также период, когда их в природе больше всего и, наоборот, когда их нет».
Что касается комаров и прочих летающих мучителей, то наблюдать за ними поручено было А. В. Гуцевичу. «Могло бы показаться, — продолжает Павловский, — что для этой работы он выбрал простой метод. На окраине поселка, окруженного тайгой, облюбовал себе топь и на ней неизменно один день в неделю отлавливал налетающих насекомых. В любую погоду Гуцевич сидел на своем месте; он сам был для насекомых приманкой и ловушкой и терпеливо отлавливал все, что подлетало. Как это просто звучит, но какой настойчивости, точности и ловкости требовала эта работа!»
Да, оценить такое способен разве только тот, кто испытал это на собственной шкуре. В ситуации, когда остальные в ужасе убегают от лобовой атаки комаров, неподвижно сидеть и сосредоточенно работать. Собранных насекомых в экспедиционной лаборатории распределяли по видам, и отдельные данные о наличии комаров, слепней, мошек и мокрецов определяли ход кривых сезонного распространения паразитов. Товарищи по экспедиции — поначалу, наверно, шутя — называли эти кривые «кривыми Гуцевича». а со временем это обозначение вошло в привычку, стало техническим термином.
Подобным же образом возникали и «клещевые кривые». Их строили те, кто собирал клещей во время регулярных осмотров стада в десять голов, пасущегося на вырубке вблизи поселка. Клещей снимали также с пойманных диких животных, а голодных клещей находили в зарослях вдоль лесных тропинок, протоптанных животными и людьми. Свою кривую вычерчивали и врачи. Она фиксировала первые случаи заболевания людей в начале весны, нарастание числа заболевших и постепенно успокоение эпидемиологической ситуации.
А потом наступил день, когда можно было сравнить отдельные результаты и сделать общий вывод. Кривые Гуцевича показали, что на сей раз с летающих паразитов подозрение можно снять. Первые случаи заболевания людей были зарегистрированы уже после того, как миновал весенний максимум активности двукрылых кровососов, когда кривые отдельных групп держались на минимуме и воздух практически уже очистился от гнуса.
Зато клещевые кривые полностью соответствовали развитию эпидемиологической картины таежной болезни. К тому же появился и ряд других наблюдений и косвенных доказательств: как иначе объяснить, что заболел лесоруб, работающий в тайге в нескольких десятках метров от своего дома, а не его жена, которой и дома не было спасу от комаров?
Подозрение есть, но нужны прямые доказательства. И тут исследование перешло в экспериментальную фазу. Голодных клещей, собранных в тайге, перенесли на белых лабораторных мышей.
Первая же мышь, крови которой напились клещи, заболела и сдохла, причем признаки заболевания были сходны с наблюдаемыми у людей, да простят нас за такое сравнение. Другая подопытная мышь погибла после того, как на ней сосали кровь клещи трех видов, встречающихся в окрестной тайге. Течение болезни у нее было точь-в-точь такое же, как у мыши, которой привили вирус энцефалита, выделенный от больного человека. Первая экспедиция на Дальний Восток ознаменовалась двумя принципиальными результатами: выделен вирус из крови больного и твердо установлено, что переносчиком инфекции служат таежные клещи. Болезнь была названа весенне-летним, или дальневосточным клещевым, энцефалитом. Но это были только первые шаги на пути к решению задачи; еще не удалось выяснить, как бороться с этой инфекцией, как спасти от нее людей. В 1938 г. исследования были продолжены в Супутинском заповеднике, примерно в 300 км к югу от места, где работала первая экспедиция. Снова выросли рубленые дома в диком лесу. На островке, созданном человеческими руками в зеленом море уссурийской тайги, жизнь била ключом. И удивляться тут нечему — среди участников экспедиции столько было молодежи! Многие из них — будущие профессора и академики — в последующие десятилетия стали крупными авторитетами в науке, их труды получили международное признание.
Но в ту пору никто из них ни о чем подобном и не помышлял. Полные энтузиазма и жизненной энергии — этого бесценного дара молодости, — они не обращали внимания на опасность, которая притаилась буквально под окнами их домиков. Если же кому-то в душу и закрадывались тревожные мысли, можно было отвлечься от них на дружеской вечеринке после напряженного трудового дня. В такие минуты как нельзя кстати был патефон, и молодые пары кружились до упаду по грубо обтесанным доскам, заменявшим паркет. «Рио-рита» и другие модные тогда танцевальные мелодии звучали и время от времени заглушались взрывами беззаботного смеха и веселья. А за темными окнами подстерегала тайга со всеми своими хитрыми западнями. Она выжидала удобного случая. И дождалась. Были в экспедиции и грустные минуты, были и трагические. Тяжело заболел, на долгое время потерял зрение Валентин Дмитриевич Соловьев, в состоянии тяжелого паралича отправили в Москву Михаила Петровича Чумакова. Обоих удалось спасти, а вот Надежде Вениаминовне Кагановой и Наталье Уткиной, заразившимся во время работы с вирусологическим материалом, врачи помочь уже не смогли.
Между тем работа экспедиции шла своим чередом. Пока вирусологи проводили серию лабораторных опытов и старались прежде всего приготовить эффективную вакцину, паразитологи и зоологи вновь отправились в тайгу. Надо ли говорить, что их работа была нисколько не менее опасной. Об условиях, в каких проходили исследования на местности, мы можем узнать из первых рук — из свидетельства, оставленного энтомологом А. И. Куренцовым. В его дневнике есть запись о последних днях жизни видного советского акаролога Бориса Ивановича Померанцева, чей труд «Иксодовые клещи» известен специалистам во всем мире. И хотя речь идет о событиях, происшедших — если брать строго хронологически — несколько позже описываемых здесь, имеет смысл привести выдержку из дневника Куренцова именно в этом месте. Его записи, подкупающие своею непосредственностью и простотой, для нас несравненно ценнее любых рассказов тех, кто сам не занимался исследованиями в тайге.
«В июне в уссурийской тайге начались жаркие дни и душные летние ночи. В это время уссурийская фауна насекомых особенно многочисленна и разнообразна, а клещи прямо пугают человека своим обилием. Пройдёшь 2 — 3 км по тропе и находишь на себе сотню клещей, а то и больше. По такой тропе в Супутинском заповеднике, ведущей по склонам сопок к горному хребту Дадян-Шаня и к Егерскому источнику, пробирались мы вместе с Борисом Ивановичем и моим лаборантом Кононовым.
Мы шли в затылок, один вслед за другим и часто останавливались, чтобы снять друг с друга клещей, пока те не присосались. Разумеется, больше всего клещей всегда было на том, кто шел в голове группы.
Дней через 8 — 10 после этого обследовательского похода я узнал, что Борис Иванович заболел, и ему пришлось оставить экспедицию. А еще спустя несколько дней он умер от клещевого энцефалита...»
Работая в сложных условиях, вирусологи, клиницисты, паразитологи и зоологи второй экспедиции за относительно короткое время добились замечательных результатов. Оказалось, что вирус энцефалита переносят клещи не одного вида, как думали раньше, а сразу трех, наиболее распространенных в тайге: основную роль в передаче инфекции играет таежный клещ Ixodes persulcatus, далее идут Dermacentor silvarum и Haemaphysalis concinna.
В. Д. Соловьев совместно с Е. Н. Павловским доказали, что от зараженной самки клеща вирус передается яичкам, а затем и следующему поколению клещей (такая передача называется трансовариальной, а у других фаз развития — трансстадиальной). Им удалось также выявить круг хозяев, на которых паразитируют эпидемиологически важные клещи. Соловьев провел целую серию опытов, в которых проследил течение экспериментально вызванных инфекций у отдельных видов диких животных.
Оттолкнувшись от этих главных результатов, Павловский приступил к разработке модели, показывающей, как инфекция циркулирует в природных условиях. Классифицировал и взвешивал отдельные, частные результаты, размышлял об их взаимосвязях, определял их место в цепи, по которой в природе циркулирует инфекция. Разумеется, в поле зрения ученого были не только те сведения, которые дали две успешно закончившиеся экспедиции на Дальний Восток. Нет, он призвал на помощь богатейший опыт всей своей жизни, накопленный по крупице за годы собственной работы в Средней Азии, Закавказье, Сибири и Крыму, использовал сведения, полученные в заграничных научных поездках, и черпал знания из классических трудов ученых конца XIX — и начала XX в., уже тогда интересовавшихся вопросами переноса возбудителей инфекций кровососущими членистоногими. Все эти источники Е. Н. Павловский объединил, слил в единый поток мыслей, в единое представление о том, как возникает природный очаг болезни, как он живет и какое отношение имеет к человеку. Перед научной общественностью со своими выводами он предстал 29 мая 1939 г. На Общем собрании АН СССР. В том же году в 10-м номере «Вестника Академии наук СССР» появилась статья, в которой изложены основные идеи учения о природной очаговости.
Трудно сказать, сознавал ли кто-нибудь из присутствовавших на том майском собрании, что Павловский своим выступлением, по существу, возвестил о рождении новой научной дисциплины. Между тем над Европой, а с нею и над всем миром уже нависли мрачные тучи германского нацизма, и потому международное признание идеи Павловского получили только после второй мировой войны.
Повторилось то, что в разных вариантах сопровождало большинство великих открытий. Количество переходит в качество: к общему запасу накопленных до сих пор знаний прибавились новые, решающие — это, образно говоря, тот последний камень, который венчает собой пирамиду. Наступил подходящий момент, и общее дело завершил человек, сумевший угадать выпавший ему исторический шанс и использовать его. В данном случае этот «подходящий момент» можно определить с точностью расписания поездов. Идею природной очаговости Павловский наверняка вынашивал на всех таежных и других тропах своих многочисленных экспедиций. Но по свидетельству П. А. Петрищевой — очень близкой его сотрудницы, — идея в главных чертах созрела в 1938 г., когда Павловский возвращался поездом из экспедиции на Дальний Восток.
Сам Павловский писал об этом так: «У меня в жизни не было более счастливых творческих дней, я не заметил их длинной вереницы, и долгая многодневная дорога от Хабаровска до Москвы пролетела как одно мгновение. Я постоянно думал о деле и складывал воедино данные предыдущих экспедиций. Порой самому себе трудно было поверить, но анализируемые факты вновь и вновь убеждали меня в значении и справедливости их как общебиологических закономерностей».

В чем сущность учения академика Павловского о природной очаговости болезней? Посмотрим, как ученый сам сформулировал ее в учебнике паразитологии, написанном уже спустя десять лет, в течение которых он развивал и подкреплял основные положения своей теории: «Природная очаговость инфекционных болезней — явление, когда возбудитель, его специфический переносчик и животное — хранитель болезни неограниченно долгое время существуют в природных условиях вне зависимости от людей как в прошлом, так и в настоящем... Для живых элементов природного очага болезни характерно то, что три основных фактора очага — возбудитель, переносчик и животное-донор (или, наоборот, реципиент) инфекции — являются членами природного сообщества, которое развилось на определенном биотопе данного типа ландшафта».
Это означает, следовательно, что вирус или другой возбудитель инфекции является постоянным членом сообщества живых организмов, населяющих определенный тип ландшафта, точно так же как его переносчик (представитель кровососущих членистоногих...) и восприимчивые к нему животные (млекопитающие и птицы). Эти сообщества имеют свою устойчивую структуру и свой распорядок. Они подчиняются законам, уходящим своими корнями в далекие геологические эпохи, когда еще люди не приобрели своего современного вида.
В начале книги мы уже говорили о геологическом возрасте некоторых групп паразитических членистоногих. В ряде случаев наука подкрепляет эти выводы материальными доказательствами. У патогенных микроорганизмов и вирусов подобных свидетельств мы не найдем. Но именно учение о природной очаговости позволяет нам составить вполне реальное представление о том, когда и где возникали отдельные инфекции и как они распространялись тогда по земному шару. Природно-очаговые болезни — по самой своей сущности это болезни диких животных, а человек заражается, попадая на территорию природного очага и тем самым включаясь в число теплокровных хозяев, восприимчивых к болезни. Для человека этот шаг часто оказывается роковым, а для циркуляции возбудителя болезни человек — это биологический тупик. Дело в том, что в большинстве случаев человек выступает здесь в роли реципиента, а не донора, дарящего инфекцию другим переносчикам.
Первые геологи, строители, лесорубы, пришедшие в уссурийскую тайгу, как раз и попали в природный очаг болезни. Мы уже знаем, что и в других безлюдных глухих районах первозданная природа нередко встречала первопроходцев тяжелыми и ранее неизвестными заболеваниями. Но значит ли это, что учение о природной очаговости имеет силу только для таких вот случаев и что от него останется одно воспоминание в истории науки, когда с лица Земли исчезнут последние не тронутые рукой человека уголки? Нет, не значит! Такое мнение решительно опровергнуто результатами исследований в районах, тысячелетиями связанных с деятельностью человека. Мы имеем в виду страны Центральной и Западной Европы. Опровергает его и опыт последних десятилетий, когда кривая влияния хозяйственной деятельности людей на природную среду все более круто идет вверх и когда через постоянно сокращающиеся промежутки времени и с неуклонно нарастающей интенсивностью нарушается сосуществование организмов, сбалансированное в процессе предшествующей эволюции.
Это отражается и на циркуляции инфекций. Преобразования природы, естественно, раскачивают установившееся равновесие во взаимоотношениях между отдельными элементами очага. В одних случаях резко уменьшается численность переносчиков, в других — сужается круг животных — резервуаров возбудителя или же изменяются внешние условия, от которых зависит существование природного очага. Но не всегда хозяйственная деятельность человека приводит к ограничению или даже ликвидации природного очага. Нередки и такие случаи, когда человек, наоборот, создавал условия для возникновения новых очагов, нисколько не менее опасных и смертоносных, чем те, что испокон веков существуют в дикой природе. К этому вопросу мы еще вернемся в конце книги.
Учение Павловского и в этом отношении весьма полезно. Оно дает возможность составлять серьезные прогнозы, заставляет обратить внимание на такие аспекты, которые иначе остались бы недооцененными, и подсказывает, где и когда надо заблаговременно принять меры, чтобы из тлеющего потенциального очага не вырвалось пламя пожара эпидемии. Наверно, самой меткой характеристикой учения о природной очаговости можно считать то, что оно не только обособленный результат исследований Павловского и его школы, но прежде всего методическое руководство, указывающее, как действовать дальше, как подавлять существующие очаги и предупреждать появление новых, причем это руководство сохраняет силу для всех работников, на каком бы материке Земли они ни трудились.
Когда оглядываешься назад, в прошлое, все кажется вроде простым и понятным, и удивляешься даже, что эти идеи не получили своего твердого выражения уже раньше. Ведь ряд необходимых частных сведений в распоряжении ученых имелся давно. Вспомним хотя бы историю чумы: еще с библейских времен человек обратил внимание на то, что есть связь между вспышками инфекции среди грызунов и следовавшими за ними повальными заболеваниями людей. Или история изучения пятнистой лихорадки Скалистых гор: здесь уже на практике был применен метод комплексного исследования местности и в самом деле оставался один шаг до создания общей экологической модели. И именно в таком последовательно экологическом подходе заключаются суть, принципиальное значение и гарантия жизнеспособности идей Е. Н. Павловского. Пока на нашей планете будут существовать живые организмы, до тех пор будут развиваться, регулироваться и меняться и взаимоотношения между ними. Это без всяких оговорок относится и к отдельным элементам — сочленам природных очагов болезней.
Учение о природной очаговости болезней — это, несомненно, вершина творческой деятельности Е. Н. Павловского. Основные труды его относятся к области паразитологии, но это не единственное направление в работе ученого. В круг его научных интересов входила вся биология — от общих вопросов до практической организации исследований в бесчисленных экспедициях. Поражаешься тому, как много он успел сделать в жизни (1884 — 1965). Неиссякаемым источником его успехов на научном поприще была любовь к природе, жажда познать непознанное, соединенная с талантом проницательного наблюдателя, стремление приносить пользу людям и не в последнюю очередь та жизненная энергия, с какой преодолевал он все препятствия. Эти качества он обнаружил, когда, еще будучи гимназистом, предпринял свою первую «экспедицию» на Кавказ и в Крым.
В путь он отправился один, не нашлось спутника, под стать ему увлеченного такой затеей. Ведь она в ту пору не была беззаботным каникулярным путешествием, да и не совсем безопасно все это было: неспроста в рюкзак вместе со всем необходимым для сбора коллекций положил он и револьвер. Исходив пешком Кавказ, Евгений переправился на корабле в Крым, обошел и его вдоль и поперек. Путешествие открыло перед ним мир, о котором раньше он знал только из книг, оно определило и его дальнейший жизненный путь. Домой он вернулся с богатой добычей — коллекциями живой и неживой природы: бабочек, жуков, — гербарий и собрание минералов подарил гимназии.
Для другого бы вместе с летними каникулами на этом и закончились все приключения. Студент Павловский продолжал начатое дело. В походном мешке у него было несколько тетрадей, и в пути он добросовестно вел дневник: записывал все, что узнавал и замечал по дороге, с какими людьми встречался, делал зарисовки и наброски. Свои путевые записи Евгений обработал и издал. В журнале «Русский турист» в трех номерах, вышедших в 1903 — 1904 гг., были напечатаны «Наблюдения и впечатления пешего путника». Это была первая его публикация, к ней со временем прибавилась добрая тысяча других.
А сколько сочинений посвятили Е. Н. Павловскому советские и зарубежные авторы! По подсчетам Н. П. Прохоровой, которая в аспекте истории естествознания изучала неоценимый вклад академика Павловского в развитие мировой науки, число их перевалило за 300. Это в основном журнальные статьи, но наберется и не меньше десятка книг, и некоторые из них читаешь, как увлекательный роман, хотя и содержат лишь строгую фактографию. Наибольшую ценность представляют, конечно, работы, в которых ученики и сотрудники Павловского (П. А. Петрищева, Ф.Ф.Талызин, Н.И.Латышев, А. В. Гуцевич и другие) приводят непосредственные свидетельства о жизни и деятельности этого гиганта науки. Академик Павловский несколько раз бывал в Чехословакии, и я имел возможность лично познакомиться с ним. Впервые приезжал он на конференцию по изучению природных очагов болезней, проходившую в 1954 г. в Братиславе. Его пребывание тогда было сугубо официальным, а я в то время был слишком молодым работником, еще не окончил курса высшего учебного заведения, так что и несколько минут мимолетного разговора в перерыве между заседаниями я считал для себя наградой. Все посещения Павловского были для нас одинаково праздничными, подчас представлялся и случай поговорить с ним не только о деле.
Несколько раз я сопровождал его в прогулках по Праге, которою он искренне восхищался. Он не только поддавался очарованию улочек и тихих уголков Старе-Место и Мала-Страна, а тонким, чутким взглядом отыскивал новые и необычные кадры для своего фотоаппарата. И делал это не в погоне за внешними эффектами, не просто под впечатлениями и настроением. Нет, как и все в его жизни, это был путь к познанию. Академик Павловский к таким прогулкам тщательно готовился. У него был заранее составленный список наиболее заинтересовавших его мест и объектов, о которых он уже успел прочитать все, что было ему доступно. А на месте его интерес возбуждало абсолютно все.
Вспоминается одна такая совместная экскурсия по местам, связанным с жизнью Яна Неруды. Павловскому было совершенно недостаточно просто пройтись по улице Неруды и сфотографировать фасад дома «У двух солнц». Его интересовало все, что имеет (или может иметь) отношение к «Малостранским повестям»: старые дома снаружи и внутри, домовые ворота и знаки, черепичные крыши, темные коридоры и узкие лестницы, ну и, конечно, дворики этих домов. Перед домом Неруды мы застали двух школьниц. Сидя на тротуаре напротив, они старательно выполняли домашнее задание: надо было описать это историческое здание. Академик Павловский поинтересовался, чем они занимаются, и завязалась импровизированная беседа. Надо было видеть, как под конец удивились девочки, «что этот старый пан, хотя и не говорит по-чешски, так много знает о Праге и Яне Неруде».
А вот другой случай. Тут от изумления не мог прийти в себя экскурсовод в Вифлеемской часовне: академик по всей форме загнал его в тупик, когда стал расспрашивать о вещах, выходящих за рамки обычного интереса посетителей. Но не только Прага классическая интересовала Евгения Ни-каноровича. Сцена наподобие той, что мы видели в Вифлеемской часовне, повторилась и при посещении ресторана «У чаши». Между двумя кружками пива, за фирменным гуляшом старый пан продемонстрировал обслуживающему персоналу, насколько глубоко знает он замечательный роман Ярослава Гашека.
У него был удивительно широкий кругозор, все привлекало его внимание, и всегда он вникал в существо вопроса. И все, что видел и слышал, он обязательно сопоставлял и классифицировал. Его интересы казались безграничными, а энергия — неиссякаемой.
Но 27 мая 1965 г. по всему миру разлетелась весть о кончине этого необыкновенного человека. В одном из последних писем, написанных перед смертью, есть лаконичная фраза (ее записал его биограф В. Варламов), звучащая и как жизненное кредо, и как завет: «Необходимо идти постоянно вперед, довольствоваться мелкими успехами каждого дня и радоваться им...»

Бероун и Рожнява

Бероунские леса не идут ни в какое сравнение с сибирской тайгой. Если взглянуть на карту, увидим, что они образуют — по крайней мере в условиях и масштабах Центральной Европы — обширный массив. На самом же деле они испещрены сплошной сетью дорог — от асфальтовых шоссе до прожилок туристических троп, тщательно обозначенных цветными указателями. Впрочем, надо ли долго описывать эти леса: Карлштейн в Чехословакии, пожалуй, знает каждый, потому что если не в зрелом возрасте, так уж наверняка в школьные годы побывал здесь с экскурсией и с зубчатой башни замка любовался лесистыми косогорами окрест; а может быть, ходил в обычный туристский поход к Св. Яну под Скалою. А в том месте, где восточный край бероунских лесов у Унгоште ближе всего подходит к Праге, условливаются о свидании пражские грибники и вообще любители природы.
Леса здесь разнообразные, на малых площадях чередуются поросли хвойных и лиственных пород, есть тут и романтические долинки, по которым весной бегут ручейки. Но никому не приходится куда-то пробиваться, все тут в нескольких шагах от удобных дорожек — одним словом, никакого сравнения с тайгой! Это все равно что сравнить английский парк с дремучими шумавскими лесами.
Разумеется, и в этих местах встречаются островки молодняка и вырубки, заросшие густым малинником, сквозь который летней порой усердные сборщики прокладывают себе проходы. Но не только люди, охочие до сладких плодов, протаптывают здесь свои тропинки. В кустах малины и в высокой траве на открытых пространствах часто находишь места, где отдыхали косули. Бывает, ненароком вспугнешь их, и они стремглав выскакивают прямо в нескольких метрах перед тобой. Крупной дичи здесь на самом деле довольно много, а значит, хватает и источников крови для самок взрослого клеща, имеющих возможность положить начало следующему многочисленному поколению. Наверно, этим и ограничивается сходство между бероунскими лесами и дальневосточной тайгой, где работали экспедиции Е. Н. Павловского. В конце концов оказалось, что и здесь клещи способны доставить людям много горестей.
Весной 1948 г. у д-ра П. Эрхарта, главного врача инфекционного отделения больницы в Бероуне, работы и забот было по горло. К нему в отделение поступило сразу несколько больных с воспалением мозговых оболочек и головного мозга. Болезнь почти у всех начиналась совершенно незаметно: просто как обычная простуда, сопровождавшаяся воспалением верхних дыхательных путей и головной болью. Подобное случается чуть ли не с каждым по нескольку раз в году, а потому и в данном случае большинство заболевших даже не придало этому особого значения, тем более что через несколько дней снова почувствовали себя хорошо.
Но ненадолго. Через 2 — 4 дня им сделалось хуже, появились непрекращающиеся головные боли, рвота, слабость, потеряла чувствительность шея, некоторые больные впадали в беспамятство. Правда, они уже находились в больнице на попечении д-ра Эрхарта.
Случилось и худшее. И тогда вызванные из Праги вирусологи Ф. Галлиа и И. Рампас выделили не только из головного мозга умершего, но и из крови остальных больных вирус, вызвавший болезнь. Из их лаборатории вирус поступил в Братиславу, где хранился тип вируса весенне-летнего, или дальневосточного клещевого, энцефалита, и там Л. Борецки серологическими методами установил, что оба вируса очень близки друг другу.
Вновь выделенный вирус отправили и в Англию, где Д. Г. Эдуард (D. G. Edward) сравнил его с вирусом овечьего энцефалита (virus louping ill) и пришел к заключению, что у обоих много общих свойств. Такой же вывод на основании своих исследований сделали Рампас и Галлиа.
Однако они, не удовлетворившись лишь лабораторными исследованиями, вернулись в Бероун и в указанных пациентами местах собрали небольшую коллекцию живых клещей. Произошло почти невозможное: если в иных случаях для выявления вируса требуются тысячи клещей, им посчастливилось обойтись всего-навсего несколькими десятками. Твердо было установлено, что в ЧССР переносчиком вируса служит клещ обыкновенный Ixodes ricinus.
Галлиа не удовлетворился простым выделением вируса и начал серию новых лабораторных опытов. У него уже была большая практика — ведь во время второй мировой войны он занимался в Южной Америке изучением вируса венесуэльского энцефалита лошадей. Но этот вирус не оказывает на человека сильного болезнетворного действия, а потому тогда не требовалось соблюдать столь строгих мер предосторожности, какие совершенно необходимы при экспериментах с вирусом клещевого энцефалита. Старые навыки в работе на этот раз сослужили плохую службу: Галлиа стал жертвой лабораторного заражения. Собственно болезнь он перенес, но здоровье было надломлено, а он слишком рано приступил к работе и снова заразился при проведении исследований. Но и на этот раз, еще не оправившись как следует от болезни, он вновь слишком рано вернулся в лабораторию. И тут сердце не выдержало. Ф. Галлиа умер в возрасте 38 лет, буквально на пороге научной карьеры, в 1950 г.
Однако интереса к клещевому энцефалиту и его изучению эта трагедия не оборвала. Гораздо более сильным тормозом в работе было отсутствие опыта: не знали даже, как оценить это новое открытие. Ведь эпидемиологию инфекции понимали тогда чересчур упрощенно: в лесах под Бероуном водятся клещи с вирусом энцефалита, если эти клещи нападут на человека, то он может заболеть. Только и всего! Клеща считали единственным хранителем и переносчиком вируса, и никто не задавался вопросом, каковы на самом деле взаимоотношения между ними.
Больше дискутировали о том, встречался ли вирус клещевого энцефалита, получивший название «чехословацкий», в ЧССР уже и раньше или же он был занесен в конце второй мировой войны гужевым транспортом продвигающихся армий. Аргументы за и против искали прежде всего в довоенной специальной литературе и в сообщениях о том, что еще до войны наблюдались случаи клинически похожих сезонных воспалений головного мозга, причины которых тогда не были объяснены.
Решительный переворот в воззрениях начался после шестого съезда чехословацких микробиологов (сентябрь 1950 г., Прага). Советские ученые П. А. Петрищева и М. Ц. Чумаков, о которых мы уже упоминали, когда рассказывали о результатах, достигнутых в СССР, в своем докладе на съезде раскрыли сущность учения Е. Н. Павловского о природной очаговости болезней.
Для большинства слушателей это было полное откровение. Но всем было ясно одно: значение открытия Рампаса и Галлиа необходимо оценивать в совсем ином свете, чем до сих пор, надо искать новые, неведомые пока взаимосвязи, опираясь при этом на опыт школы Павловского. Позже ведущий чехословацкий вирусолог академик Диониз Блашкович сказал об этом докладе: «Он дал нам теоретическую основу и методический подход к решению этих вопросов...»
Первый импульс к изучению природной очаговости болезней в ЧССР дан был, как видим, в зале, где велась научная дискуссия и царили спокойствие и торжественное настроение. Никто в те сентябрьские дни 1950 г. не мог даже и представить себе, что всего через несколько месяцев придет второй — на этот раз решающий импульс, скорее взрыв или ураган, несущий зловещее сообщение об эпидемии неизвестной болезни на юго-востоке Словакии.

Весна в Юго-Восточной Словакии всегда прекрасна. У подножия гор и на южных склонах холмов и пригорков уже зеленеет трава, расцветают первые кустарники и деревья, выше горные склоны опоясывает широкая полоса коричнево-фиолетовых буковых лесов, пока еще не распустившихся, а над всем этим светятся белизной остатки снега как воспоминание о зимних сугробах, украшавших гребень гор на горизонте. Это чудо воскресения природы совершается каждый год. Но в 1951 г. весна была ранняя и как никогда дружная. А над шахтерским городком Рожнява словно повисла черная, тяжелая туча. Разнеслась весть о неизвестной болезни, которая начала одолевать, казалось, всех людей подряд без разбору и росла подобно лавине, низвергающейся с горы и уносящей с собой новые и новые жертвы. Никто не знал, куда бежать от нее.
Начало как нельзя более походило на то, что случилось три года назад в Бероуне, только масштабы вот совершенно другие. В период с 20 по 28 апреля в Рожняве и ближних поселках Рудна и Надабула заболело несколько сот человек. Клиническая картина напоминала обычный грипп.
Больные жаловались на резкий упадок сил, их все время клонило ко сну, болела голова, повышалась температура. У некоторых, кроме того, появлялись расстройство желудка, воспаление верхних дыхательных путей и кровотечение из носа. Но все это еще не давало повода для серьезного беспокойства, ведь спустя 3 — 4 дня здоровье снова было в порядке.
4 мая в рожнявскую больницу поступила тринадцатилетняя девочка — первая больная с воспалением головного мозга. Однако никто не заподозрил, что тут есть какая-то связь с предыдущей волной «гриппа». Кто бы мог подумать, что началась вторая фаза неудержимой лавины. Через несколько дней после этого главврач инфекционного отделения Кубанка и главврач детского отделения Юст госпитализировали еще ряд больных с воспалением мозговых оболочек и головного мозга. 9 мая о положении были уведомлены вышестоящие органы, на следующий день все врачи-терапевты получили указание безотлагательно направлять в больницу больных с такими симптомами.
Засов на входных воротах больницы в те дни не задвигался, а машины «скорой помощи» работали без передышки. Приток больных нарастал... Потребовалось освободить для них другие отделения, поставить запасные кровати в коридорах, позвать на подмогу медиков со всего района и решить тысячи вопросов, связанных с развивающейся эпидемией. Было ясно, что с этой задачей небольшой районной больнице своими силами не справиться.
12 мая в Рожняву приехали первые специалисты из Кошице и Братиславы. К этому времени в больницу поместили уже 151 человека, а поступление больных не прекращалось. Положение в городе становится критическим. Оно начинает немного напоминать то, что мы читали об эпидемиях чумы и что, как мы надеялись, безвозвратно отошло в прошлое.
Люди поговаривают о том, что лучше всего уехать из города. Пока никто из больных не умер, но все напуганы до такой степени, что еще чуть-чуть, и начнется паника. Это необходимо предотвратить любой ценой, и поэтому врачебный консилиум первым долгом приступает к лечению массового психоза.
Специально составленная листовка, которую отпечатали, распространяли всеми способами и многократно читали по местному радио, говорит сама за себя. Вот ее подлинный текст, он лучше любого пространного описания доносит до нас атмосферу, царившую в те дни в Рожняве.

Граждан города Рожнявы поразило заболевание, которое у всех начинается одинаково и имеет сходные симптомы: слабость, головная боль, рвота и т. п. Группа лечащих врачей и научных работников местной больницы и медицинского факультета в Кошице и Братиславе единодушно сошлась на том, что речь идет об инфекционной болезни, которая проявляется воспалением мозговых оболочек, головной болью и рвотой. Речь идет о достаточно изученной болезни, отличающейся тем, что хотя она и имеет острое устрашающее начало, однако кончается выздоровлением... Для того чтобы нам с помощью всей общественности как можно быстрее справиться с эпидемией и не допустить ее распространения в окрестности, просим вас полностью довериться медицинскому персоналу и врачам, которым лучше всего известно, как бороться с инфекцией...»

Далее следовали 9 пунктов, составленных согласно общей инструкции по предотвращению распространения инфекции. С высоты сегодняшнего опыта каждому ясно, что они не выражали существа дела и не могли сколько-нибудь существенно повлиять на ход эпидемии. Равным образом и заявление о «достаточно изученной болезни» относилось к области профессионального оптимизма, а он, надо признать, в сложившейся в Рожняве и окрестностях обстановке был безусловно необходим и полезен. Это подтвердили ближайшие же дни.
Взволновавшееся общественное мнение слегка успокоилось, но приток пациентов в больницу не ослабевал. Спустя три дня (15 мая) туда поступило уже 237 человек. В это время в Рожняве собрались лучшие специалисты со всей республики. Им предстояло стать участниками кампании, не имеющей себе равных в истории здравоохранения ЧССР. Терапевты, специалисты по инфекционным болезням, неврологи, патологи, эпидемиологи, микробиологи, вирусологи, паразитологи и зоологи общими усилиями старались помочь больным и объяснить условия этой небывалой доселе эпидемии. Среди 42 научных работников, впоследствии авторов отдельных статей в книге о рожнявской эпидемии, были такие авторитеты, как академик Д. Блашкович, профессора К. Геннер, К. Рашка, Г. Шикл, а также те, кто в последующие годы стали ведущими специалистами в области изучения природной очаговости болезней в ЧССР: В. Бардош, О. Гавлик, И. Кратохвил, Г. Либикова, О. Мачичка и Б. Росицки.
Первые ценные результаты получили эпидемиологи. Проведенные ими исследования показали, что инфекция могла распространяться либо с питьевой водой, либо с продуктами питания. Снять подозрение с питьевой воды оказалось совсем несложно: выяснилось, что заболеваемость никак не зависела от того, какую воду пили жители — водопроводную или колодезную. Также без колебаний можно было исключить из числа подозреваемых мясные продукты, кондитерские изделия и овощи.
Затем все внимание было сосредоточено на молочном заводе. Сегодня может показаться невероятным, что рожнявский молокозавод в то время помещался в одноэтажном здании, а вход в цех был прямо с немощеной главной улицы. Да и в остальном завод находился в плачевном состоянии. Пастеризационный аппарат был разбит, собираемое от мелких хозяев молоко только смешивали, частично пропускали через сепаратор, охлаждали и сразу же рассылали по магазинам, чьими услугами пользовалось подавляющее большинство жителей Рожнявы и обоих пострадавших поселков (Рудна и Надабула). С завода молоко поступало и в общежития для учеников ремесленного училища, среди которых также имелось несколько заболевших. Качество молока в не по-весеннему жаркие дни было очень плохим: при кипячении свертывалось, и потому его употребляли преимущественно в сыром виде.
Усиливающееся подозрение эпидемиологов подкрепилось тем фактом, что, за исключением 4 случаев (всего заболело 660 человек), все пациенты покупали молоко в магазинах. При разборе этих 4 случаев — официально их именовали находящимися на самоснабжении — обнаружилось, что и здесь след ведет к молочному заводу. Параллельно с эпидемиологами вели поиски и другие специалисты. Все сошлись на том, что «рожнявская болезнь» — это воспаление мозговых оболочек и головного мозга и что ее возбудителем служит, вероятно, вирус. На основании микробиологического исследования были со всей определенностью отклонены предположения о бактериальном происхождении болезни. Поэтому большое значение имела работа вирусологов. В опытах по выделению вируса они обрабатывали взятые у больных пробы — будь то спинномозговая жидкость, сыворотка крови, промывание носоглотки или моча и кал — и разными способами прививали их лабораторным животным (белые мыши, молодые морские свинки и кролики, лабораторные крысы, золотые хомяки), ягнятам, подсвинкам, а также куриным зародышам.
Только один опыт увенчался успехом: из сыворотки крови 17-летнего больного в острой лихорадочной стадии удалось выделить вирус, тип которого обозначили буквой «R». Но и это открытие еще не дало однозначного ответа: выделенный вирус хотя и был близок к вирусу клещевого энцефалита, но не был тождествен с ним, а некоторые его свойства не позволяли провести более подробных лабораторных тестов. И только серологические исследования других больных отчетливо показали, что эпидемию вызвал вирус клещевого энцефалита. Такое заключение, казалось, противоречило тому, что выяснили эпидемиологи. Каким образом вирус клещевого энцефалита попал в молоко? А куда девались клещи? Ничего подобного из литературы до сих пор не было известно.
Путь эпидемиологов вновь лежал на молочный завод. Может быть, источником инфекции служат его работники? Нет, такое подозрение сразу же отпало: если кто-то из них заболел, то в одно время с теми, кто покупал молоко в магазинах. Мелких грызунов в цехе не обнаружили. Питьевая вода, которой мыли оборудование, была, как мы уже знаем, вне подозрений. Следовательно, остался последний вариант: молоко поступало на завод уже заражённым.
Группы эпидемиологов разъехались по окрестностям Рожнявы, чтобы на месте проверить обстановку. Им удалось выявить еще ряд больных: признаки были тождественны, но инфекция связана была не с питьем молока, а явно с нападением клещей. Самая же важная находка ждала их под конец поисков — в селе Грушов. Село находится уже в соседнем районе и потому в поле зрения эпидемиологов попало в последнюю очередь. И пожалуй, самое интересное: 15 жителей села, заболевших точно такой же болезнью, были отправлены в другую больницу, где никому и в голову не пришло связать это как-то с эпидемией в Рожняве.
Ключ к разгадке дала живущая в Грушове семья из четырех человек. Все четверо заболели, хотя на них и не нападали клещи и они не употребляли молока с рожнявского завода: пили же они молоко от своих коз и каждый день три литра этого молока сдавали в Рожняве. Там его подмешивали в коровье молоко, которое и развозили в магазины. Этот с виду невинный обман поставщиков и отсутствие должного порядка в работе молокозавода явились причиной заболевания 660 человек, более трети которых потребовалось госпитализировать. От инфекции, вызванной вирусом клещевого энцефалита, никто не умер здесь, но у ряда больных ещё долго в период выздоровления были значительные затруднения.
Но как все-таки вирус попал в козье молоко? Случаи заболевания людей, где источником инфекции, несомненно, служил клещ, показали, что вирус действительно существует в природе, окружающей Рожняву, т, е. здесь имеется природный очаг болезни, как это понимал Е. Н. Павловский. Но в этом очаге, помимо прямого и, можно сказать, классического пути — через клеща, появился новый способ, новый путь проникновения вируса в человеческий организм — через сырое козье молоко. В литературе на этот счет не было никаких данных, так что необходимо было выработать собственное представление, собственную рабочую гипотезу.
Ранней весной, когда свежая трава еще не успела вырасти, козы поедали распускающиеся побеги кустарников и деревьев. При этом на коз нападали клещи, зараженные вирусом; при сосании крови клещи передавали вирус козам. В организме козы вирусы размножались, проникали в молочные железы и выделялись с молоком, а оно, если не подвергалось пастеризации и кипячению, служило источником инфекции для людей.
Эта гипотеза, как и всякая другая, нуждалась в экспериментальной проверке. После нескольких лет работы это удалось сделать братиславским вирусологам Г. Либиковой и М. Грешиковой. Они регулярно доказывали наличие вируса клещевого энцефалита сначала в крови зараженных опытным путем коз, а затем в их молоке в течение 4 — 6 дней после заражения. А как обстояло дело с коровами и овцами? Ведь и они паслись на пастбищах вблизи Рожнявы. Результаты опытов были положительные и в их случае, однако эпидемиологически самое важное значение имело сырое козье молоко, содержавшее в единице объёма всегда больше вирусов, чем коровье. Опасность могло бы представлять и овечье молоко, но его в некипяченом виде обычно не употребляют. Важно уяснить себе, что вирус сохраняется активным и в молочных продуктах, приготовленных из сырого молока.
Козы на пастбищах ведут себя иначе, чем крупный рогатый скот. Они гораздо чаще продираются сквозь кусты и в большей мере набираются клещей. И не только в кустах, но и в густой высокой траве, с которой козы соприкасаются всей поверхностью тела. По некоторым наблюдениям, на одном и том же пастбище к козам прицепляется втрое больше клещей, чем к другим животным, например к коровам. И это при том, что большую часть присосавшихся к ней клещей коза поедает: в тех местах, куда коза достает головой, она ликвидирует клеща, едва тот раздуется при кровососании до размера горошины. А это тоже может способствовать передаче вируса и вызвать заражение козы алиментарным путем. Итак, было установлено значение козьего молока в распространении инфекции, но этим еще не была решена вся проблема появления клещевого энцефалита в Рожняве. Наоборот, полученные в 1951 г. результаты породили целый ряд новых вопросов, с которыми сталкиваются те, кто занимается изучением природных очагов болезней. В каких биотопах циркулирует вирус? Какие животные служат его резервуарами?
Какие членистоногие переносят вирус? И наконец, где самое уязвимое звено в цепи его циркуляции, как разорвать эту цепь и подавить возможность появления инфекции?
В 1952 г. исследования в Рожняве и ее окрестностях были продолжены. Но на сей раз это уже был не поиск точек, за которые можно ухватиться, а точная плановая операция, в которой участвовали все, кто тогда интересовался изучением природной очаговости, причем не только клещевого энцефалита, но и ряда других инфекций. Открылся путь, по которому пошли многие исследователи, и каждый из них внес свою лепту. Путь, который вел в разные уголки нашей страны, и целью его было исследование не только клещей и не только вируса энцефалита.

Болезни, существующие в дикой природе

Учение Павловского о природной очаговости указало пути, ведущие к объяснению и подавлению эпидемии клещевого энцефалита в Рожняве, и лежало в основе исследований в других районах ЧССР. Однако речь шла не о простом заимствовании готовой схемы и переносе ее из условий дикой дальневосточной тайги в наши среднеевропейские природные условия. Это было бы только на руку тем скептикам, кто не мудрствуя лукаво уже успел осудить это учение как нечто такое, чему в наших краях — окультуренных и причесанных — нечего делать.
Но недостаточно было бы и просто приспособить выводы Павловского к нашим условиям. Требовалось идти в указанном им направлении Дальше, открывать новое и непознанное, решать вопросы, поставленные тысячелетней историей нашего края, где буквально не осталось такой тропы, по которой не прошли бы люди, и такого клочка земли, к которому бы еще не прикасалась рука человека-хозяина.
Стало быть, необходимо было существенно расширить и то, что так часто подчеркивал и сам Павловский: комплексность исследования, широту его охвата. Необходимо было уделять внимание не только всему тому, что существует сегодня, а с таким же пристрастием изучать также все, что предшествовало современному состоянию. Потому что и в данном случае справедливо, что познание прошлого — лучший ключ к пониманию будущего.
Эпидемия в Рожняве послужила стартовым сигналом для работы многих групп и отдельных специалистов из разных учреждений и институтов, и все они в меру своих возможностей содействовали успеху общего дела.
Невозможно перечислить всех, кто приложил руки к делу, но можно точно определить, кто объединил частные результаты в один поток и уточнял направление его русла. Это был Богумир Росицки, ныне академик, о котором читатель уже знает из рассказа об экологии блох и их хозяев. В Рожняве он занимался экологией клещей.
Медицинское значение клещей и мелких млекопитающих всегда составляло предмет научного интереса Росицкого, поэтому он очень тесно сотрудничал с вирусологами из Праги и Братиславы, равно как с зоологами из Национального музея в Праге и из филиала Академии наук в Брно. Кроме того, он опирался на результаты исследований ботаников и здесь его партнером был главным образом Славомил Гейни, ныне академик, директор Ботанического института Академии наук. Оба ученых уделяли большое внимание изучение влияния хозяйственной деятельности человека на территории нашего среднеевропейского края. Мы здесь немного забегаем вперед (размышлениям о влиянии человеческой деятельности на существование инфекций, передаваемых паразитическими членистоногими, посвящен заключительный раздел книги), но для объяснения вопросов, связанных с классификацией природных очагов болезней, необходим хотя бы небольшой предварительный экскурс в данную проблематику. Оценив' территорию ЧССР с точки зрения степени ее окультуривания, Росицки и Гейни пришли к выводу, что у нас уже не существует первоначальных (первичных) природных очагов болезней, а имеются лишь очаги, видоизмененные в разной мере деятельностью человека. При этом данные обследований местности хорошо согласовывались с тем, что известно из истории нашего лесного дела и охотничьего промысла, а также пастбищного содержания крупного скота и овец.
То, что нам на первый взгляд иногда представляется первозданной нетронутой местностью, они включили в первую ступень своей классификации и назвали «слабокультурными территориями», на которых первоначальный сплошной растительный покров, образуемый преимущественно лесом, прерывается лугами, пастбищами или полями. Такие территории сохранились лишь в гористых местностях ЧССР (например, на Шумаве, в Крконоше, Низких и Высоких Татрах), и с точки зрения клещевого энцефалита они неопасны, так как там водится минимальное количество клещей. Правда, и в этих местах был выделен вирус клещевого энцефалита (в Высоких Татрах). Природные очаги этого типа называют горными; по-видимому, они представляют собой какой-то остаток первоначальных очагов, существовавших некогда в Центральной Европе.
Другие ступени воздействия человека на местность стремятся к противоположному полюсу, а им являются урбанизированные и индустриализированные территории. Но даже здесь клещи не исчезли. Они сохраняются в кустарниках и остатках растительности везде, в том числе и вблизи от жилища человека, и нападают как на мелких, свободно живущих грызунов и насекомоядных, так и на домашних животных, не исключая кошек и собак.
Сведения о разной степени влияния хозяйственной деятельности человека на местность можно использовать для объяснения изменений циркуляции вируса клещевого энцефалита, прежде всего проследив, как изменяются отношения между переносчиками и резервуарами вируса, т. е. отношения между клещом обыкновенным и его хозяевами. При этом основной упор надо делать на наличие хозяев взрослого клеща. Мышевидных грызунов практически везде достаточно, а если все же где-то и недостает, то их возмещают птицы, ищущие пищу на земле, а иногда и пресмыкающиеся (ящерицы). Конечно, чтобы отложить яички, самки клеща должны напиться крови на более крупных животных, а потому наличие последних служит лимитирующим фактором для распространения клещей, а тем самым и для возможного существования природного очага клещевого энцефалита.
С этой точки зрения можно в принципе различать три ситуации. Простейшая — та, при которой основным источником крови служит пасущийся скот; ей соответствует природный очаг пастбищного типа. Такие очаги характерны для Центральной и Юго-Восточной Словакии, и примером их может служить Рожнява.
Наоборот, в Чехии, где пастбищное скотоводство в прошлом было в значительной мере подавлено, на помощь клещам нежданно-негаданно поспешила охота. Благодаря тому, что поголовье промысловых зверей поддерживается на высоком уровне, клещи здесь всегда находят пищу. Так возникают дикие, или лесные, природные очаги клещевого энцефалита, богатые свободно живущими зверями. В качестве примера можно назвать природные очаги в крживоклатских и бероунских лесах.
Третья возможность — это комбинация предыдущих двух. Смешанный тип природного очага часто встречается в Словакии, и его существование обеспечивается с двух сторон: взрослые клещи питаются кровью, во-первых, диких птиц и зверей, являющихся объектом охоты, а во-вторых, домашнего скота, пасущегося на опушках лесной поросли. В этих условиях происходит смена хозяев в зависимости от численности диких и домашних животных в данный момент.
Рассматриваемый разный характер природных очагов клещевого энцефалита — это, конечно, не единственное, что отличает их от очагов в дальневосточной тайге. Павловский сам обратил внимание на то, что на обширных просторах тайги, носящих единый характер, вирус клещевого энцефалита распространен неравномерно. Чтобы отличить места, благоприятные для поддержания возбудителя инфекции, от остальной части территории природного очага, он назвал их элементарными очагами. Как правило, они характеризуются четко выраженной приуроченностью к тому или иному типу ландшафта. Это узловые точки, где возбудитель болезни сохраняется долгое время и откуда он при подходящих условиях распространяется по всему очагу.
Естественно, это справедливо и для условий в ЧССР. Однако в окультуренных районах территория природного очага нередко бывает настолько раздроблена хозяйственной деятельностью человека, что, собственно, единственной формой существования оказывается элементарный очаг, причем часто он лишен возможности распространиться по всей своей первоначальной территории (ее как таковой просто давно уже нет).
Элементарные очаги в окультуренном районе проявляются значительно более четко, чем в областях, не тронутых рукой человека. Поэтому Росицки и Гейни заинтересовались их внутренней структурой, а она также неоднородна, и предложили различать в ней следующие элементы: ось, ядро и оболочку. Если перенести это представление на местность, увидим, что элементарный очаг большей частью располагается вдоль какого-либо водного потока: это может быть даже текущий из родника ручеек длиной не более нескольких десятков метров, который, прежде чем иссякнуть, напоит водой растения на обоих своих берегах, — это ось и ядро, которое окружает остальная часть элементарного очага — оболочка.
Предвидим недоуменный вопрос: что проку от всех этих рассуждений? Если они не самоцель, так в чем их смысл? На это есть простой ответ: опыт показывает, что, вооруженные этими знаниями, мы не будем пробираться по местности ощупью и гадать, где искать очаг инфекции и где начать профилактические санитарные мероприятия. Без таких сведений любое исследование на местности — по крайней мере в начальной стадии — это блуждание в потемках, поиски иголки в стоге сена. А так мы знаем, куда потянуться рукой, как достать иголку — и при этом не уколоться ею.
До сих пор мы все время говорили о территории ЧССР и изредка ссылались на условия Центральной Европы. А как обстояли с этим дела в других местах — ведь не был же клещевой энцефалит исключительно чехословацкой проблемой? Разумеется, нет, и только не везде эта проблема была одинаково острой и настоятельной. Это верно, конечно, что эпидемия, какая случилась в Рожняве, не повторилась нигде. А потому ни у кого и нигде не было и такого богатого опыта, как у чехословацких специалистов. В этом отношении они заняли ведущие позиции. Это было признано всеми и вскоре проявилось в ряде поступивших из-за границы приглашений для прямого сотрудничества. Первое пришло из Югославии. И вот на исходе весны 1957 г. в Словению выехала наша первая зарубежная экспедиция по изучению природной очаговости болезней в Камницких Альпах к северу от Любляны.
Все первое бывает отмечено печатью исключительности и неповторимости. Поэтому сообщим немного подробностей об этой зарубежной экспедиции, хотя за нею последовал ряд других, более сложных, более обширных, а возможно, и более успешных. В состав ее входили сотрудники братиславских научных учреждений (Вирусологический институт, Институт эпидемиологии и микробиологии, медицинский факультет Университета им. Яна Амоса Коменского) и тогдашнего Биологического института Академии наук в Праге. Ядро составляли те, кто приобрел опыт в Рожняве. С чехословацкой стороны руководителем был Б. Росицки, а словенскую группу возглавлял Й. Кмет из Центрального гигиенического института в Любляне.
Чехословацкая группа была оснащена двумя передвижными автолабораториями и небольшим грузовым автомобилем. Уже по пути в Югославию возник ряд непредвиденных обстоятельств, а связаны они были с тем, что международный автотуризм в ту пору еще не вышел в ЧССР из пеленок и не было ни карт автомобильных дорог, ни надежной информации. В общем, недостатка в сюрпризах не было. Так, на границе между Венгрией и Югославией был еще с войны разрушен автодорожный мост через реку Мур. Ничего не поделаешь, в венгерском городке Муракерештуре погрузили автомобили на платформы и по железной дороге доставили их на югославскую станцию Коториба. Что и говорить, при погрузке и выгрузке тяжелых автолабораторий не обошлось без осложнений.
Экспедиция работала главным образом в живописной долине реки Камнишка-Бистрица под горой Гринтовец (2558 м) — высшей точкой Камницких Альп. Необыкновенная горная природа (излюбленное место отдыха жителей столицы Словении) начала отпугивать туристов угрозой клещевого энцефалита. Пешеходные дорожки и тропинки, погруженные в обильную растительность теплых и достаточно влажных известняковых долин и каньонов, в начале весны были заражены клещами, и случаи заражения клещевым энцефалитом начали устрашающе учащаться.
Из главной долины мы забирались — с ловушками и фланелевыми флагами для сбора клещей — по лесистым склонам до самых альпийских лугов в седловинах Кокршко и Камнишко. Следили мы и за наличием клещей на пасущихся овцах и на каждом шагу убеждались, что и здесь, в Словении, справедливы выводы, сделанные на основании наблюдений, которые проводились в ЧССР. Было ясно, что здесь мы имеем дело с природным очагом смешанного типа; влияние географического положения (словенский очаг расположен южнее) проявилось в том, что верхняя граница распространения клеща обыкновенного достигала 1800 м. По результатам исследований были предложены меры, сводившие опасность инфекции к минимуму, а также появилось несколько научных публикаций, во многом способствовавших дальнейшему развитию чехословацко-югославского сотрудничества.
Для изучения клещей и природных очагов болезней позже были совершены чехословацко-югославские экспедиции в Македонию, Черногорию, Косово, Боснию и Герцеговину. В Хорватии работали экспедиции, изучавшие случаи арбовирусных болезней, переносимых комарами. Путь нашей передвижной лаборатории пролегал и далее на юг по горам центральной части Албании к озеру Бутринти, где вблизи развалин античного города того же названия проходит граница между Албанией и Грецией.
Проблемами природной очаговости на Балканском полуострове мы занимались и в ходе многочисленных экспедиций в Болгарию, будь то в Южную Добруджу, южную часть горного массива Странджа или горные области Родоп. При этом основное внимание уделялось изучению природного очага вирусного энцефалита овец, пасущихся в горах к югу от Пловдива.
Эти экспедиции носили своеобразный характер: отчасти переходили в стационарную форму работы. В периоды между приездами чехословацкой рабочей группы болгарские специалисты исследования не прерывали, что было очень важно, особенно при решении вопросов, требующих большой затраты времени (таких, как изучение жизненных циклов пастбищных клещей). Совместная работа увенчалась успехом: были выделены 3 типа вируса от клещей Haemaphysalis punctata, один тип вируса от клеща Dermacentor marginatus и два типа из крови подопытных овец, заболевших уже после двухнедельного выгона на пастбище, зараженное клещами. Было доказано, что во всех случаях речь шла о вирусе клещевого энцефалита.
Из всего сказанного видно, когда и как за рубежом начали развиваться исследования природной очаговости болезней и в какой степени в этом участвовала чехословацкая наука. Совместные экспедиции были, безусловно, не единственной формой передачи опыта. Подобной же цели служило и приглашение отдельных специалистов ЧССР к участию в разработке различных зарубежных исследовательских проектов. В данном случае, однако, невозможно упомянуть о всех. Поэтому отметим лишь, что на изучение природной очаговости болезней и в других европейских странах, по крайней мере в Венгрии, Австрии, Швейцарии и ФРГ, прямое влияние оказала чехословацкая школа.
Разумеется, любое международное сотрудничество обоюдополезно, оно вносит вклад и в развитие отечественной науки, и, следовательно, достигнутые результаты необходимо оценивать также и с точки зрения обратных связей. Если вопросы сотрудничества с зарубежными странами рассматривать под этим углом зрения, то очередность, конечно, меняется, и на первом месте оказывается сотрудничество с советскими научными учреждениями, о чем пока речи не было. И здесь тоже можно назвать ряд успешных экспедиций, например совместную поездку сотрудников Вирусологического института Словацкой АН и Института полиомиелита и вирусных энцефалитов АМН СССР в природный очаг клещевого энцефалита в Кемеровской области (1962). При изучении экологии вируса клещевого энцефалита там был открыт новый вирус, переносимый клещами; он был назван вирусом Кемерово. Дальнейшее же сотрудничество с советскими партнерами развивалось прежде всего по линии сравнительного изучения экологии возбудителей инфекций и их членистоногих переносчиков.

Полвека исследований —
работа не кончается

За 50 лет изучения клещевого энцефалита в нашем распоряжении накопилось такое огромное число фактов, что можно ответить на ряд общих вопросов. Можно также точно определить ареал, в пределах которого встречается клещевой энцефалит и который приблизительно совпадает с границами распространения двух основных переносчиков возбудителя этой болезни — иксодовых клещей обыкновенного (Ixodes ricinus) и таежного (Ixodes persulcatus). О том, где обитает клещ обыкновенный, уже было подробно рассказано, и сейчас мы только напомним, что он распространен на соответствующих его жизненным требованиям биотопах во всех странах Западной, Центральной и Южной Европы; на севере его граница достигает южной части Скандинавского полуострова. Узкой полосой этот вид вторгается в Северную Африку и на Ближний Восток. Таежный клещ по своему происхождению — представитель восточносибирской фауны и распространен в зоне умеренного климата, протянувшейся от Прибалтики до берегов Тихого океана.
Оба вида клещей имеют много общих биологических свойств, обусловливающих роль их в передаче вируса клещевого энцефалита. Поскольку и ареалы их распространения плавно сопряжены друг с другом, границы обитания этих двух видов клещей четко обозначают и ту область, в которой распространен клещевой энцефалит. На севере она ограничена примерно 60°северной широты, но в Европе простирается дальше к северу (на 1 — 2°), тогда как в Сибири опускается ниже этой параллели, а на Дальнем Востоке проходит уже по 54° северной широты. Южные границы области столь однозначно определить нельзя, так как на их линию в некоторых частях Евразии сильное влияние оказывает развитие хозяйственной деятельности человека. Особенно в Западной части ареала распространение вируса до сих пор наблюдалось лишь на относительно узком участке местообитаний клеща Ixodes ricinus и не выходило за пределы Балканского полуострова. Можно считать, что вирус клещевого энцефалита является элементом соответствующих природных сообществ в широком поясе умеренной Евразии.
В литературе промелькнули сообщения, что этот вирус обнаружен и в районах с весьма непохожими географическими и климатическими условиями, например в пустынных, полупустынных и степных областях Казахстана и Киргизии, в арктической тундре Чукотки и полуострова Таймыр (73 — 74° северной широты) или на птичьих базарах на побережье Белого моря. И хотя тут же появились рассуждения о «пустынных очагах» и «очагах Крайнего Севера», оказалось, что во всех случаях речь шла о неправильно идентифицированном другом арбовирусе.
Географии клещевого энцефалита посвящена обстоятельная работа советских авторов Коренберга и Ковалевского, в которой обобщены результаты не только изучения природной очаговости, но и медико-географическигх исследований. Работа заслуживает того, чтобы остановиться на ней подробнее. Краеугольным камнем сравнительного анализа для авторов служил природный очаг, как, скажем, основным понятием в таксономии животных и растений считается вид. По степени сходства сравниваемых отношений между элементами — сочленами очагов авторы сгруппировали их в пять соподчиненных категорий, высшую из которых назвали «группа очаговых регионов». Во всей Евразии установили 7 таких групп; они включают 70 регионов, и в их границах может существовать 20 — 30 тысяч отдельных природных очагов.
Наибольшая доля в этих цифрах приходится на Азию. Но не так уж намного отстает и Европа. В ней различаются две группы очаговых регионов: восточноевропейская, простирающаяся от Вислы до Урала и в значительной мере совпадающая с территорией европейской части СССР, и группа, объединяющая регионы остальной части территории Европы. Последняя группа, к которой относится и ЧССР, по сравнению с другими имеет весьма благоприятную характеристику: заболевание людей протекает в ней легче и преимущественно без длительных последствий. И что самое важное — случаев со смертельным исходом гораздо меньше, чем в восточных областях. Это отрадное обстоятельство приобретает особое значение в южных областях Европы: природные очаги клещевого энцефалита, существующие в адриатическом, средиземноморском и балканском регионах, проявляются очень слабо, и люди здесь заболевают, как правило, спорадически.
При определении отдельных регионов авторы учитывали не только отношения между сочленами очага, но также экономические и демографические факторы, проявляющиеся при контакте населения с инфекцией. С этой точки зрения очаги клещевого энцефалита на территории ЧССР были разбиты на три группы. Очаги, выявленные в Чехии (в области к юго-западу от рек Лаба и Морава), вместе с очагами в Нижней Австрии, ФРГ и на юго-западе ГДР входят в везер-дунайский регион. Восточночешские и североморавские очаги вместе с северо-восточной частью ГДР и Польшей включены в одерский регион, а остальная часть территории ЧССР (к востоку от реки Моравы) вместе с Венгрией и частью Югославии составляет так называемый словацкий очаговый регион.
Казалось бы, все, что касается клещевого энцефалита, уже изучено, описано, упорядочено, и теперь уже достаточно по проверенным рецептурам делать людям прививки, уничтожать клещей и животных — резервуаров вируса и не заботиться о дальнейших исследованиях. Поддаться такой иллюзии было бы по меньшей мере недальновидно. Современный уровень знаний и возможностей позволяет предохранить от инфекции отдельного человека и целые коллективы. Можно также провести оздоровление определенных площадей. Но создать действительно здоровую среду обитания можно будет только тогда, когда человек полностью познает надлежащие закономерности и овладеет ими. В случае клещевого энцефалита речь идет прежде всего о том, чтобы раскрыть сложную систему отношений между инфицированным и неинфицированным клещом и его восприимчивым или невосприимчивым хозяином и познать всю совокупность внешних условий, влияющих на эти отношения.
Необходимо также постоянно иметь в виду, что возбудитель клещевого энцефалита — не единственный вирус, благоденствующий в организме иксодовых клещей. За примерами других вирусов не надо даже ходить в тропики, они есть и в нашей природе. Так, вирус Uukuniemi (назван по местности — деревне в Юго-Восточной Финляндии, где он впервые выделен) выявлен также в разных местах Чехии, Моравии и Словакии; и хотя не зарегистрировано ни одного случая заболевания человека, обнаруженные в крови обследованных людей антитела показывают, что вирус попадает в организм человека и что в организме вырабатывается против него защитная реакция. В 1963 г. от клещей Ixodes ricinus, собранных в западной части Трибечских гор, братиславские вирусологи (М. Грешикова с сотрудниками) выделили неизвестный ранее вирус, получивший название Трибеч. Исследованиями установлено, что хотя человек и случайный хозяин этого вируса, однако может (как исключение) заболеть легким воспалением мозговых оболочек. Нам пока совершенно неясно, как действует на здоровье человека вирус Tettnang, который был впервые выделен в ФРГ, а затем многократно выявлен и у клещей, обитающих в ЧССР. В исследованных пробах человеческой крови в ЧССР были обнаружены также антитела к вирусам, переносимым клещами в других странах мира. Это предупреждение о том, что появления таких вирусов можно ждать и в ЧССР (например, вирус Eyach и вирус Bhanja).
Таким образом, мы должны быть наготове, чтобы никогда больше не мог повториться внезапный удар, каким была эпидемия неизвестной болезни в Рожняве.

............................................................................................................ 5
.................................................................................................. 14
Богатство форм насекомых и многообразие их развития .................................... 18
Откуда взялись наши мучители............................................................................... 23
У человека на иждивении три вида вшей.............................................................. 27
Вши и общественные воззрения.............................................................................. 32
Вши как предмет научного интереса....................................................................... 38
Призрак сыпного тифа.............................................................................................. 51
Станислав Провачек — чешский естествоиспытатель
с мировым именем.................................................................................................... 63
Провачеком история не кончается........................................................................... 83
................................................................................................ 86
Блошиные цирки........................................................................................................ 86
Разрешите представиться: блохи!............................................................................. 93
Ротшильд — это не только финансовый туз........................................................... 97
«Черная смерть»......................................................................................................... 100
Призрак чумы летит по свету................................................................................... 106
Люди пытаются бороться......................................................................................... 111
Тайна разгадана......................................................................................................... 121
Чума в современном мире........................................................................................ 132
Чума повержена — чем еще интересны для нас блохи?....................................... 140
III. Клещи-кровососы............................................................................................. 146
От Гомера до наших дней....................................................................................... 146
Восьминогие сородичи............................................................................................ 150
Иксодовые и аргасовые клещи............................................................................. 153
Развитие иксодовых клещей определяется гармонией
многих факторов...................................................................................................... 159
Где живут иксодовые клещи?............................................................................... 180
Чем отличаются аргазиды?................................................................................... 193
Вестники смерти...................................................................................................... 204
Клещи и вирусы....................................................................................................... 219
Бероун и Рожнява.................................................................................................... 239
Болезни, существующие в дикой природе........................................................... 253
Полвека исследований — работа не кончается ................................................ 279

................................................................................................................ 285
Двукрылые кровопийцы........................................................................................... 285
Знакомство с комарами............................................................................................. 291
Комариная география................................................................................................ 302
Слоновая болезнь и осмеянный доктор.................................................................. 314
Болезнь плохого воздуха........................................................................................... 323
Комары, вирусы и желтая лихорадка...................................................................... 338
Деревня Тягиня.......................................................................................................... 355
А переносчик кто?..................................................................................................... 363
Вирус — животное — человек................................................................................. 373
.................................................................................. 389
Послесловие............................................................................................................... 406
Литература................................................................................................................. 411

 


Источник: http://www.sivatherium.narod.ru/library/Daniel/glava_03.htm






Почему клещи прочно удерживаются в коже своих жертв

Почему клещи прочно удерживаются в коже своих жертв

Почему клещи прочно удерживаются в коже своих жертв

Почему клещи прочно удерживаются в коже своих жертв

Почему клещи прочно удерживаются в коже своих жертв

Почему клещи прочно удерживаются в коже своих жертв

Почему клещи прочно удерживаются в коже своих жертв

Почему клещи прочно удерживаются в коже своих жертв

Почему клещи прочно удерживаются в коже своих жертв

Похожие новости: